Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 68)

А она слушает.

Наверное, потому что ей тоже не хочется возвращаться в дом, который предстоит обыскать, хотя и чуется, что вряд ли обыск этот даст хоть что-то.

— Я неплохо чувствую темную силу, — Себастьян поскреб плечо. — Извините, что пришлось…

Пиджак прикрывал рваную рубаху, да и чешуя давно исчезла, но перед коллегой было несколько неудобно.

— Ничего, — она махнула рукой. — Так, значит, молоко киснет?

— Один из первейших признаков… у нас так считают.

— У нас тоже… мне эти рапорты с кислым молоком вот где стоят, — она схватила пальцами за горло. — Я на них ответы одно время писала. Умаялась. Правда, у нас выделяют штатные амулеты проверки. Приходилось на каждую жалобу ездить, проверять… в девяти из десяти случаев пустое.

— Аналогично. Только без амулета. Наши пробовали делать, но выяснилось, что он на любое магическое действо реагирует. Хозяйка там волосы уложила или кремом новым намазалась, а ее — в колдовки… неудобно.

Она сочувственно покачала головой.

Правильно.

Лучше об амулетах, чем о девице, которую пытались допросить, а она то выла, то плакала, то лезла со слюнявыми поцелуями. И возникало нехорошее такое желание — отправить ее следом за матушкой в богадельню местную.

— Вот… и тогда я ехал… да домой ехал. К обеду. Аккурат по дороге было, вот и заглянуть решил, думал, скоренько управлюсь… а у меня прямо на пороге шкура гореть стала. И ощущение такое, будто живьем в кипяток сунули. Мухи… да, были мухи. Весь потолок облепили. Дом-то, к слову, из приличных. Я как сейчас помню. Потолки высокие, белые… только этой белизны не видно по-за мухами… ползают, шевелятся. Жуть такая пробрала… мне бы вызвать подмогу, но я ж молодой, дурковатый…

Признаваться в этом было легко.

И вообще та история ныне казалось не более чем сказкою. Хотя и вправду помнился, что потолок с мухами, что сонный швейцар, дверь открывший и замерший. Не человек — восковой голем, силою напоенный, а потому при всей этой силе равнодушный к тому, что происходит вовне. Он не замечал ни мух, ни почерневших фикусов в горшках.

Ни старушки, которая застыла в кресле и, судя по запаху, преставилась пару дней как, ни махонькой болонки, что не то от голода, не то от безумия — а дом был пропитан им — смачно грызла хозяйскую ногу…

…мертвая ворона на лестнице.

…чей-то хохот.

Двери… тревожная палочка, которая сама собой распалась, ибо дурь дурью, а находится здесь самому было страшно.

Холод.

И жар.

И нестерпимое желание подняться на крышу.

— С крыши меня и сняли. Вовремя подъехали. Я уж взлететь собрался.

— А вы… не можете? — робко уточнила Катарина.

— Увы. Пробовал как-то, да неудачно… говорят, слишком тяжелый для полета.

— А крылья тогда зачем?

Себастьян подумал и ответил.

— Зимой вместо плаща можно… или вот, когда подстрелить хотят… пару раз спасали.

— Удобно.

— А то… — он поймал языком снежинку. Сладкая. — Там-то все было куда как тяжелей. Некая девица, имевшая богатого любовника, решила за этого самого любовника замуж выйти. Но сперва, само собой, надо было от жены его избавиться. Он-то все врал, что чахоточная супруга, того и гляди отойдет, и потому ни развестись, ни бросить ее не может. Жалеет… вот она и заказала один обрядец. На крови, между прочим…

…комнаты, некогда роскошные. Мухи.

Жирные.

Мясные. Они залепили не только потолок, но стены и окна, и пол. И даже не пытались взлететь, когда по живому этому ковру пошли люди. Хрустели под ногами мушиные тела. И рой лишь гудел беспокойно, но…

— …только женщина та оказалась весьма… набожной, — Себастьян щелкнул пальцами. — Так мне потом ведьмак наш объяснил. Сказал, что проклятье — вещь такая, не за каждого зацепиться способна… и вот когда не выходит, оно откатом и возвращается.

Чернота.

Удушающая. Уродливая.

И женщина, застывшая перед зеркалом с ножом в руках. Она была жива. Она смеялась и чувствовала себя совершенно счастливой.

Баночки и скляночки.

Фиалы с духами и притираниями. Едкий запах крови.

Пятна рвоты на шелковом пеньюаре.

Пеньюар она не тронула, но руки изрезала.

— Посмотрите, — она повернулась к Себастьяну, и тот с трудом удержался, чтобы не отшатнуться. Разрисованное порезами лицо женщины было отвратительно. Рот-расщелина. Содранная со скул кожа. Срезанные брови. Раскуроченный нос. — Разве я не красавица?

Позже сказали, что она чудом осталась жива.

…было расследование.

…и швейцар угодил в больницу, а с ним и две дюжины жильцов, повинных лишь в том, что выбрали неправильное место.

…старушку схоронили, а после хозяева дома долго судились с ее наследниками, жаждавшими компенсации за жизнь невинно почившей матушки, которую, впрочем, при оной-то жизни не больно жаловали… многое было.

— Заклятье, возвращаясь, набирает силу. Оно расплескивается и разрастается. С каждым темным словом. С каждой темной мыслью. Чем больше, тем сильней. И тянет из людей силу. И многие не понимают, что происходит, а потом им становится все одно.

…тот дом, кажется, в итоге продали с молотка. После еще раз и еще, и все-то в нем не было удачи, пока новые хозяева не устроили там то ли спиритический салон, то ли игорный дом, то ли еще что-то столь же непотребное.

— Так что, можно сказать, ей повезло. Ведьмак почистит, — впрочем, в этом Себастьян был не особо уверен, как и в том, что панне Белялинской стоит возвращать разум. — Полечит… и дальше видно будет.

— Понятно.

— А вы ничего не желаете объяснить?

Она повела плечиком, а лицо сделалось несчастным, как у гимназисточки, которую поймали за воровством варенья. Катарина потрогала невзрачное колечко, и Себастьяну подумалось, что прежде этого колечка на ней как раз и не было.

Впрочем, о подобной безделице он тотчас думать забыл.

— Его забрали гончие Хельма, — жалобно произнесла Катарина. — Вы их не видели… а я видела… они приходят, когда кто-то…

— Вы рассказывали.

— Да. И за ним… и тут ничего нельзя сделать. Даже жрецы не спасли бы… и не стали бы… если гончие, то… то он виновен, понимаете?

— Понимаю.

— А я не понимаю! Они… они не просто так пришли… их пригласили к нему! Я почти уверена, что пригласили и… пусть ваши камешек посмотрят. Тот, который он в руке держит, ладно?

И Себастьян согласился.

А что, ему не сложно.

С приходом полиции дом ожил.

И даже не то, чтобы ожил, скорее очнулся от прежнего полусна.

Желтые пятна фонарей.

Тени.

Люди.

Суетливые. Громкие. Не дающие себе труда вытереть ноги. И вот уже на пыли забытых коридоров появляется новый узор — чужих следов.