Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 70)

…работу искал, мыкался, пока она к подружке не сходила. Та-то, конечно, не особо рада была, но не отказала. Думала, небось, он чего-нибудь да учинит, за что выгнать можно.

Только он сам уж осознал, что пора за ум браться.

Работал потихоньку… кем?

Да то одно, то другое. В лавке убирался, заказы разносил. После, когда уж пан Белялински гробы стал делать, то ездил в Крево за тканями всякими, там оно дешевле брать. Или еще за лаками, гвоздями и молотками.

…искал опять же баб, чтоб венки плели или там цветы из ткани делали, они дешевле выходят, чем живые. Потом то одно, то другое… третье… так и вышло, что в приказчики выбился.

Ну и Мария помогла, конечно.

Нет, любви тут особой нет. Сперва-то он увлекся, не без того. А что, девка видная, красивая. Только скоренько раскусил, что она крепко на передок слаба. Стыдно? Чего тут стыдного, когда правда одна. Она отойдет и сама о том поведает.

С чего?

Ну так… договоренность у них. Анджей тоже не без греха, так чего ему на другие пенять? Первый раз, когда с конюхом застал, то думал кулаками полечить, да… она правильно сказала, что каким боги создали, таким и жить. Ей это дело паче еды надобно. Ему де… что ж, жили бы, друг другу не мешая, чем не счастливый брак? Дети? Так… у нее детей быть не может. Она по молодости лет какую-то болячку подцепила, и вот… оно и к лучшему. Дети Анджею надобности. А вот дело ее отца очень бы пригодилось.

Он знал?

Нет, само собою. Он-то, конечно, мужиком был деловитым, да только слепым, что крот.

Вот… об чем это? Ах да, невестушку пославши и без места остаться можно было. А так-то сыновей у Белялинского нет. Сердечко пошаливает, стало быть, долго он не протянет. Вот и сплошная выгода.

Про дела?

Гробы мы возим. Наши в Хольм, ихние — нам. Смех один. Бывало, когда повезти не успеваем, то просто ставим табличку, мол, в Хольме сделано, и цену даем втрое супротив обычной. И стоят два гроба с одной мастерской, так народец ходит, головами качает, цокает, мол, сразу разницу видать. В Хольме-то делать умеют, а наши, стало быть, грубы и занозисты.

Тьфу…

Помимо гробов?

Что ж, не стану лукавить, случалось нам и иное возить. Скажем, ботинки. Запонки. Духи там или прочие бабьи притирания. Бельишко всякое. Да кто, помилуйте, этим не балуется-то? Главное что? Главное, не попасться… хозяин-то давно на тропе стоял, всяких знакомцев имел во множестве, вот и закрывали глаза на мелкие шалости.

Оттуда?

Тоже везли. Правда, что — не скажу, тут хозяин стерегся…

Дела плохо шли?

Так дела-то нормально шли, то хозяйка совсем край потеряла. Она ж деньгам не знала счету, ей, что злотни, что пыль… все пускала.

То платье.

То мебель новая.

То кружавчики-чулочки-сумочки, и все без удержу. На этакое никаких денег не хватит. Он-то потакал, платил по всем счетам, только ж никакого доходу не хватит, чтоб эти дыры да заткнуть. Вот и выходило… а ерунда выходила.

Потому-то со свадьбою и не складывалось. Оно-то одно дело, когда невестушка с приданым, и другое, когда от этого приданого одни воспоминания того и гляди останутся. Теперь и вовсе…

Бавнута стоит.

В руке карандаш и в карандаш этот она вцепилась крепко, будто опасалась, что полиция его отберет. Личико беленькое. Губы поджаты. На щечках ямочки. Хороша?

Миловидна.

…мамочку жаль… и отца… отца больше. Она их любила. Это ведь нормально, любить собственных родителей, пусть и несовершенных.

Взять, к примеру, папочку.

Он был замечательным человеком. Очень добрым. Мягким. Славным. Слабым. У него никогда не хватало духу ответить матушке отказом.

А она?

Да, жесткая, порой и жестокая… в чем? В том, что касалось творчества. Ей было категорически не понятно стремление дочери развивать свои способности. Стать художницей? Помилуйте, разве девушка из благовоспитанной семьи может быть какой-то там художницей? Ее задача — выгодно выйти замуж… вы простите, пан Себастьян, за ту шутку… матушка придумала. А Бавнута все-таки хорошая дочь и не хотелось родителей огорчать.

И замуж тоже не хотелось.

Именно поэтому и выбрали Марию. Она славная. Невезучая только… но мы же о матушке… она всегда вела себя так, будто бы сделала отцу огромное одолжение, согласившись выйти за него замуж.

Тратила?

Да, тратила матушка много… смешно. Уже понятно, что денег нет, что счета накопились пачками, а она в благотворительном комитете председательствует и на последнее выписывает чек, потому что иначе о ней станут думать дурно. И выходило, мы тут последнее продавали и тайно, не приведите Боги кто дознается, а она на благотворительность…

…в подвал?

Нет, не спускалась. Что там делать-то? Мрак и ужас… во мраке есть своя красота. Мама картин не понимала. Ей казалось, что если ты девушка, то писать надо исключительно акварельные пейзажи. Или там натюрморты. А душа иного требует, запретных страстей… простите, это в книге какой-то вычитала.

Про страсти… вы с Марией поговорите.

С ее женихом, вижу, уже перемолвились? Дрянной человек. Не знаю, почему матушка предложила его. Да, конечно, это была ее идея. И отцу она пришлась не по нутру. Он вообще, говоря по правде, Анджея недолюбливал. Дело передать?

Кто вам сказал такую глупость?

Дело отец планировал продать. Даже искал, кому бы, а вырученные деньги пошли бы на приданое мне и Марии. Матушка не знала…

Гуржаковы?

А что с Гуржаковыми? Свадьба? Простите, но какое отношение… нет, мне не сложно. Да, Вилли приехал. Он тоже весьма сомнительных душевных свойств человек. Не знаю, что от него матушке понадобилось, скорее всего хотела, чтобы панна Гуржакова от вас отстала. Что поделать, пан Себастьян, она очень целеустремленный человек. Но теперь-то все переменится. Бавнута вот уедет. Планировала, говоря по правде, сегодня, но придется задержаться.

Отца похоронить.

Дом продать или хотя бы выставить на продажу. Деньги понадобятся.

…дела?

…нет, Бавнута в дела не лезла, ей это было не интересно. Вы лучше у Марии спросите. Или у жениха ее. Он точно знает куда больше, чем говорит…

Мария забралась в кресло, закрутилась в шаль. Огромные глаза. В них тоска и еще эхо безумия. Может, и вправду стоило отправить ее с матушкой? Как знать, не задело ли проклятье?

Мертв?

Папа мертв?

Удивление.

И слезы, которые катятся по щекам. Впрочем, вскоре остывают. И губы растягиваются в глупой улыбке.

— Теперь я свободна, да?

Она гладит себя по шее, а потом спохватившись, впивается ноготками в горло. И приходится удерживать, выкручивать тонкие руки, вязать.

Как это все надоело.

А дом… дом будто нарочно огромен. Он готов проглотить и дюжину полицейских, и две, и самого Себастьяна, буде вздумается тому заглянуть, куда не просят.

К примеру, в подвал.

Ему ведь интересно, что там, за тяжелой дубовой дверью. Ведь не зря ж на этой двери и щеколда, и новехонький блестящий еще замок. Замок манит черным глазом, дразнит, мол, попробуй открой.

— Позвольте, — Катарина присаживается рядом. — Он несложный…

Какая женщина носит в ридикюле помимо кружевного платочка, пудреницы и иных исключительно женских мелочей, связку отмычек? И сколь Себастьян успел убедиться, отмычек великолепнейшего качества, мало хуже, чем его собственные.

— Трофей, — слегка зардевшись, сообщила Катарина.

— Понимаю.

О собственных, бережно хранимых в особом тайном кармане пиджака, Себастьян упоминать не стал. Оно, конечно, отмычки — вещь зело полезная, иногда даже спасительная, но не та, которую пристало иметь воеводе.