Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 58)

Вздрагивала.

Останавливалась.

Запускала пальцы в волосы и, вцепившись, тянула их, порой выдирая пряди. Но боль не останавливала, напротив, смешила. И мать принималась хохотать, пока не захлебывалась смехом. Тогда вдруг вздрагивала, озиралась дико, и не приведи Хельм было попасться ей на глаза.

…он потрогал горло, избавляясь от тени ее прикосновения.

Пальцы ледяные впивались в кожу.

Норовили пробить. Добраться до глотки… и бесполезно было молить о пощаде.

— Ты… — она, поймав его, делалась даже будто бы счастливей. — Это ты все виноват! Ты… если бы не ты… я бы замуж вышла…

Она трясла его, пока сама, лишившись сил, не падала.

Затихала.

И лежала, беспомощная и жалкая.

…ее любовник приходил вечером. Приносил очередной рожок с сероватою пудрой, которую матушка вдыхала жадно, уже не таясь. И оживала. Расцветала.

Пела.

…совала ему деньги. Целовала в обе щеки. Просила пойти погулять или к соседке, будто не зная, что соседям он нужен еще меньше, чем ей. Но он не перечил.

Уходил.

Недалеко. До лестницы. Он поднимался на третий этаж и, если дверь на чердак была открыта, то и на чердак забирался. Потом уже научился сам открывать этот замок, простенький и нужный лишь затем, чтобы сберечь дверь от детей.

…детям не разрешали играть с ним.

На чердаке было спокойно.

Голуби.

Пауки.

Паутина, что кружево. И мошкара в ней. Бабочки ночные, которые обретались здесь же, моль и мошкара. Мошкара его не интересовала, а вот бабочки… однажды бражник угодил в паутину, такой огромный, неуклюжий. И он даже решил, что паутина не выдержит, уж больно тонкими казались нити. Но бражник бился.

Трепыхался.

И запутывался лишь больше. И когда он, утомленный, затих, появился хозяин паутины. Рядом с бражником он казался до смешного маленьким, безопасным, а на деле…

…тогда, кажется, он представил вместо бражника свою мать. И еще подумал, что было бы неплохо избавиться от нее. Нет, он был еще далек от мысли об убийстве, но… но ему понравилось представлять, что ее будто бы нет…

— Извините, — его окликнули, избавляя от цепких лап памяти. — Вы не подскажете, как пройти…

…девушка.

Совсем юная. Круглое личико. Брови дугой. Нос курносенький. Губы крупные, чуть вывернутые. На щеках — румянец.

Одета просто.

Пожалуй, слишком просто.

Шубка явно с чужого плеча и ношена изрядно, перетянута по талии широким солдатским ремнем. Вместо шапки — серая шаль, закрученная плотно.

В руках — перевязанный веревкой чемодан.

— Да? — он улыбнулся почти искренне.

Приезжая?

Да, этот городок, пусть невелик, но все больше иных, вот и манит обманчивым светом надежды бабочек-мотыльков.

— А вы не подскажете, как проехать на Княженскую?

— А вам куда?

Смотрит ясно и прямо. Не боится? Никто из них не боялся… глупые мотыльки.

— К общежитию, верно? — он припомнил, что на этой самой Княженской, которая была в любом городе, стоят три общежития.

Набор давно закончился, а эта…

— Д-да…

— Текстильщиков?

Она кивнула и зарделась.

— Перевели? — выдвинул он очередную догадку, и девица вздохнула. Стало быть, и вправду перевели. Откуда? Какая разница, главное, что эту встречу можно было считать удачей.

…она приехала… вечерним, судя по всему.

…одна?

Определенно, если бы с кем-то, то этот кто-то и сопровождал бы, но улица пуста. Села на вокзале явно не на ту линию, Княженская совсем в другой стороне…

…хватятся?

…определенно, но не сразу…

— Вы далеко уехали, — сказал он, оглядываясь.

…дар его молчал. Значит, нет на девице ни скрытых плетений, ни амулетов, ничего, что могло бы помешать приватной их беседе, которая всенепременно состоится в ближайшем времени.

Он сглотнул.

Рот наполнился вязкою слюной, а в животе закололо.

Как тогда…

…они стали часто ссориться, мамаша и ее любовник. Всегда начинал он, гулким тяжелым басом. Потом голос срывался, и вступала мамаша. Ее визг пробивался сквозь стены, доходил до самой крыши, заставляя его вздрагивать…

Она кричала.

И бросалась уже на того, кто был виновен в этом ее гневе. Она забывала, что любовник, в отличие от сына, способен дать сдачи. И пускать в ход кулаки он не стеснялся.

Гремело.

Кто-то стучал, пытаясь стуком успокоить соседей. Что-то падало. Ломалось.

Потом хлопала дверь.

Любовник уходил. А она оставалась. Когда он все-таки решался покинуть свое убежище на чердаке, то находил ее в разгромленной квартире. Она обычно лежала на полу, свернувшись калачиком, жалкая, безобразная. Она поскуливала и в целом во всем облике ее не было ничего человеческого. На звук открывающейся двери она вскидывалась, но увидев вовсе не того, кого жаждала, отворачивался. Взгляд тускнел. Она поднималась и уползала в ванну. Там, он знал точно, хранился заветный пузырек с зельем. Но и оно не возвращало матери хорошее настроение. Просто придавала сил, чтобы убраться. Она сметала осколки в совок, кое-как раскладывала вещи и, отвесив ему затрещину, уползала.

— Мне так неудобно, — девичьий голосок звенел, мешая вернуться в прошлое полностью.

И хорошо.

Ничего там, в прошлом, не осталось, о чем стоило бы сожалеть. А пока он чувствовал легкую девичью ручку на сгибе локтя.

И тяжесть чемодана в руке.

…тяжесть?

…а чемодан-то как раз веса почти не имеет, будто и вовсе пустой или, скорее уж, набитый тем тряпьем, которое первым попалось под руку.