Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 57)

С каждым разом получалось все лучше. И когда-нибудь, через десяток ли смертей, через сотню ли, но он освободится и от этой женщины, и от своей памяти.

Она расхохоталась.

Она всегда смеялась, выпив. А выпивала часто, не видя в том беды…

…это всего-навсего ветер.

— С вами все в порядке? — городовой оказался слишком близко.

— Что?

Ветер.

Память.

И еще он, кажется, слегка простыл. Это плохо. Он не любил болеть. Слабел. Раскисал. И проклятая память оживала.

— Ах да… конечно… все в полном порядке, — он улыбнулся.

Людям нравятся улыбки.

Люди доверяют улыбкам. Глупцы.

И этот… смотрит так внимательно… лживая забота. Все врут…

…и соседи, которые знали правду про матушку и про него, но предпочитали делать вид, будто ослепли и оглохли. При встрече они улыбались.

Здоровались.

Спрашивали, как у него дела в школе…

…игра.

…смотрит. И во взгляде сомнение читается… плохо… а если запомнит… само собой, запомнит, но… убрать? Нет, труп привлечет внимание.

…мать в итоге подсела на зелье. Сама ли? Или один из любовников помог? Их было так много. Приходили и исчезали, оставляя ее одну, и одиночество ее бесило. А злость она вымещала на нем.

…затрещины.

…свист узкого кожаного пояска.

…удар по ребрам… угол… и кровь, хлынувшая из носа. Мамашкин визг… что-то про скатерть… или про простынь… главное, что на него ей было плевать.

…пинок. Она сильна, несмотря на кажущуюся хрупкость. А уж когда приходит в ярость…

…боль. Ощущение беспомощности… сознание ускользало… а еще он решил, что умирает…

…очнулся в больнице. И притворно-заботливый доктор сокрушался, мол, как можно было так играть, чтобы упасть с крыши… каким надо было быть уродом, чтобы не понимать, что случилось на самом деле? Или… да, тот новый ее любовник был, кажется, каким-то начальником…

…больница запомнилась тишиной. Сытной пищей, которую подавали всегда вовремя. И медсестры, переглядываясь друг с другом, тихонько вздыхали. Приносили добавку. И отворачивались, когда он спрашивал, можно ли остаться здесь жить.

Ему было шесть.

Кулаки сжались.

…храм.

…подсказали пойти… Хельм услышит, если его попросить, и он отправился… сам… храм их стоял за чертой города. Запах свечей. Темнота. И колонны, уходящие, казалось бы, в никуда. Эхо шагов. И резкий сладковатый аромат, очаровавший его. Он, израненный, вдруг понял, что нет ничего, лучше этого аромата…

…он просто стоял в храме и наслаждался.

А потом пришел жрец.

Из младших Безликих. Теперь-то он понимал, что за костяною безротой маской прятался обыкновенный человек. И был тот человек, наверняка, не слишком молод, изрядно утомлен службой в заштатном их городишке. И желал, быть может, поесть. Или поспать. Или заняться еще каким-то важным делом, а не выслушивать детские жалобы.

И эта его неготовность, равнодушие даже, ощущались.

Но он все равно заговорил.

Он рассказывал о своей жизни не человеку, но Хельму, чьим воплощением тот выступал. И тот, выслушав, коснулся распростертой ладонью лба.

— Иди, — прозвучало будто бы со стороны. — Ты услышан.

Он ждал… чего?

Чуда?

Того, что человек этот скажет, что отныне все беды позади, разрешит остаться при храме, где угодно, лишь бы не у нее… или накажет их, ее и того любовника… и возвращался домой с этой робкой надеждой.

Но ничего не произошло.

…разве что в квартире стало вдруг чисто. Исчезли груды тряпья и старый ковер. Выветрились запахи, столь раздражавшие его прежде — мочи и кислой капусты, которая мокла в старой бочке. Бочка, впрочем, тоже пропала.

— А, это ты… — мать, выглянувшая в коридор, выглядела… иначе?

Помолодевшей?

Просто более чистой, чем обычно? Он разглядывал эту женщину, удивляясь тому, что она действительно красива, и еще тому, что раньше он не видел этой красоты. Белое лицо. Темные глаза. Кудри, уложенные аккуратными волнами.

Длинная шея.

Платье с глубоким вырезом. Тонкая цепочка и кулон на ней.

Белые руки.

Ногти выкрашены алым. Матушка помахала растопыренной рукой и велела:

— Сходи куда погуляй, раз приперся…

В голосе ее слышалось недовольство, и он привычно прижался к стене. Гулять? Он ведь только вернулся. И на улице дождь. Осень. Ботинки промокли. И носки. И ног он почти не ощущает, а она…

— Иди, иди, — матушка указала на дверь. — Ко мне сейчас придут…

Он вышел.

Он просидел на лестнице этажом выше до утра. Сначала все ждал, когда же гость ее уберется восвояси и надеясь, что оставит тот достаточно выпивки, чтобы мамаша уснула до утра. А если повезет, то и закуска будет… он хотел есть.

А гость все не уходил…

…и он заснул.

…проснулся.

Улица. Проспект. Ветер. И снег с дождем. Темное здание управы. Пара фонарей. Ощущение безвременья. Так случается…

…на сегодня у него было еще одно дело.

Важное?

Пожалуй.

Жаль, что новый материал доставят нескоро, но…

Он поднял воротник пальто.

…тот роман длился и длился. Мать была счастлива. Она даже мягче стала, добрей и теперь, выгоняя его из дому, совала пару монет на пирожки. Он почти проникся к ней любовью. А потом заметил, что приливы доброты, даже слезливости, сменялись вдруг припадками гнева. Лицо ее белело, вокруг губ появлялась лиловая кайма этаким безмолвным предупреждением грядущей бури. Глаза наливались кровью, а голос становился низким, осипшим.

Она некоторое время бродила, натыкаясь то на стены, то на скудную их мебель.