Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 55)
— А вы, пан Себастьян, уж угомонитесь… корона, храмовники… оно-то, может, и страшно, только вот… понимаете, сердце у меня слабое. До того слабое, что сам не понимаю, как живу… малейшее волнение убьет… а вы про пытки…
— Ничего. Некроманты у нас хорошие. Поднимут и допросят…
— Не всех ушедших призвать выйдет…
Он улыбался.
Этот ублюдок улыбался. Открыто. Нагло.
И…
…демон не даст ему умереть.
…он будет сдирать шкуру с медленно, с наслаждением… демон способен сделать так, что человечишко этот будет жить… долго-долго… и расскажет, конечно… и раскается… люди всегда начинают каяться, попадая в лапы демона… это даже забавно.
Катарина не смеется?
Почему?
— Вы ведь пришли уговаривать меня, пан Себастьян, — пан Белялинский протянул бутылку. — Лучше выпейте. Доказательств у вас нет, одни фантазии. И ваши же высокие друзья, коль решите этими фантазиями поделиться, первыми ж спросят, откуда у вас этакие взялись… храмовники? Они ныне поутратили хватку… вы верно говорите, граница… души заблудшие, а пастырей нет. И не будет. Знаете почему?
И вновь цокот.
Царапанье, будто кто-то силится попасть внутрь… и крышу скребет… и вдруг стало жутко, до того, что по спине поползла струйка холодного пота.
Катарина обернулась.
Ничего.
Комната прежняя. И за окном совсем уж темень. А скрип со скрежетом не утихают, только, кажется, слышны они лишь Катарине, иначе почему эти двое так спокойны? Или… или причины просты? Скажем, голуби какие… нет, ночь, не самое лучшее время для голубей.
Тогда совы?
Возятся на чердаке. Гнездо вьют.
…из черепицы?
Демон отчетливо хихикал. Или не демон?
Катарина повернулась спиной. Ничего-то человек этот не скажет…
— …потому что им глубоко плевать на наши с вами души. Раньше, быть может, они и заботились о слабых, с демонами сражались, веру крепили, но раньше… а теперь… зажирели, обленились… храмы поставили. А мы в эти храмы ходим. Молимся. Лбы расшибаем, а заодно уж золотишко несем… да…
Звук стал громче.
Явственней.
Уже не скрежет, а… а будто бы крышу раздирали чьи-то когти. И появилось такое вот беспокойство… револьвер, который сам собой в руку скользнул показался ничтожною защитой. Не против того, кто пробирался в дом.
И проберется.
Еще немного… еще чуть-чуть… почему же они так спокойны?
— Себастьян, — Катарина подошла к князю. — Вы ничего не слышите?
— Нет.
Он поднялся.
Голову наклонил. Прислушался. Нахмурился. И повторил.
— Нет. Только… неспокойно.
— Это да, — согласился пан Белялинский, который тоже прислушался. — В этом доме совершенно точно никому нет покоя. И вы бы шли, пока отпускают. А то мало ли…
…заскулило.
…нет, не ветер… ветер иначе воет, а это — собака плачет, брошена за порогом. И неужто злые люди не откроют? Очерствели сердца их? Там, снаружи, холодно.
И темень.
И твари всякие прячутся. Собаки тоже боятся темноты. А люди… откройте же дверь.
Нельзя.
— Поздно, — Катарина сжала револьвер.
Пули заговоренные.
И серебряные есть… но она не уверена, что серебро причинит твари, кем бы она ни была, хоть какой-то вред…
— Надо собрать всех, кто есть в доме, в одну комнату… — Катарине не хотелось отпускать руку князя, более того, ей показалось, что если эту самую руку отпустить, она потеряется.
Глава 16. В которой панна Ольгерда познает всю силу родственной любви
Ольгерда почувствовала дурноту еще в гримерной.
…сегодня она скажет о том, что уходит…
…обрадуются?
…или станут пенять, что так скоро, что без предупреждения… контракт опять же… ангажемент… когда он истекает? Скоро… она ведь не даром беспокоилась о будущем своем… но ничего, Порфирий оплатит неустойку… или нет? Нет, не будет никакой неустойки, пусть только попробуют стребовать, она живо напомнит директору о маленьких его шуточках, что с актрисами, что с билетами будто бы не проданными, что с иными… делишками.
Правильно.
Ольгерда коснулась пуховкой лица и, сделав вдох, прикрыла рот. Боги… как воняет… розой? Нет, не розой… плесенью… падалью…
Кто посмел?
Твари… ни на мгновенье нельзя отвернуться, никак налили в пудреницу…
Ольгерда взяла коробочку двумя пальцами и, добравшись до двери — от запаха мутило и голова пошла кругом, — вышвырнула ее в коридор. Пусть там… но странное дело, не полегчало. Запах будто бы привязался к пальцам.
И к коже.
Ванну… ей немедленно надо ванну принять… иначе смерть… иначе…
Сердце вдруг остановилось, и Ольгерда явственно осознала — она умрет. Здесь и сейчас… и пол закружился, грязный такой… в углу пыль, во втором — паутина серая… паутина к удаче…
Листы с ролью рассыпались.
Дурная примета.
Папильотки под кроватью… и лента… ленту надо взять…
— С вами все в порядке? — дверь вдруг распахнулась, и наваждение сгинуло.
Что это было?
Потом.
Сейчас в дверях стояла рыженькая стервочка, которая с самого первого дня портила Ольгерде кровь. Сразу надо было выставить из театру, ан нет, пожалела сиротинушку, а эта сиротинушка, быстро разобравшись в местных делах, отыскала себе покровителя.
Ишь, разоделась.