Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 54)

— Видите? Теплый… значит травит… и горячей, горячей становится…

Катарине категорически не нравилось место.

И люди.

Что панна Белялинска с ее нарядами и ужимками, с черным душным флером, который чувствовала и Катарина, хотя и не одарена была в полной мере; что дочь ее, обезумевшая от зелья, что этот вот человек, притворявшийся пьяным.

А ведь и вправду притворяется.

Взгляд вот трезв.

Насмешлив даже.

И читается в нем этакое, снисходительное… мол, зря вы сюда пришли.

— Мы знаем, — а еще она зверски устала молчать, притворяясь тенью, этаким молчаливым и бессловесным сопровождением князя, — что вы занимаетесь контрабандой.

Пан Белялинский осклабился.

— Какой ужас! — воскликнул он фальшиво. — Я раскрыт…

Смешно?

А ведь и вправду не боится. Почему? Так уверен, что доказательств у них нет? Или дело не в доказательствах, а в высоких покровителях, которые помогут? Если так, то худо…

— Вы перевозите в гробах людей…

— Милая, — пан Белялинский погладил горлышко бутылки. — Вы сами-то понимаете, сколь дико сие звучит? У нее богатая фантазия, пан Себастьян. Или вы тоже?

Князь встал напротив кресла.

И руки скрестил.

И выглядел он… грозно? Нет, не то слово. Не было угрозы ни в позе его, ни в голосе. Скорее уж становилось очевидно, что князь не собирается отступать.

— Эта девушка умирала долго. Мучительно. Разве заслужила она подобное?

— Не мне судить, кто и чего заслужил. Я лишь человек…

…он не признается.

…и вовсе не от страха, но…

— Пан Белялинский, мы ведь докажем. Понадобится время, но мы докажем, что именно вы переправили несчастную через границу. И вы передали ее убийце, и стало быть, виновны не только в контрабанде… контрабанда — по сути своей мелочь, кто ею тут не занимается, верно? А вот убийство… и если подумать, то не одно…

Слушает.

Голову на плечо положил и слушает. Улыбается. Губа нижняя вывернулась, поблескивает лаково. Из уголка рта слюна течет тонкою струйкой, по щеке синеватой, по подбородку гладенькому. На шее кадычок подергивается, стало быть, не так уж спокоен пан Белялинский, как силится показать.

— Греется, — сказал он, крутанув амулет в пальцах. — Того и гляди полыхнет.

Князь же присел.

Поглядел снизу вверх. И мягко так продолжил.

— Знаете, я ведь не постесняюсь и к короне обратиться. Вы ж слышали, небось, что с их высочеством мы одно время весьма дружны были… глядишь, и не забыл, и откликнется по старой памяти… тем паче, что не для себя прошу. А там… особые полномочия — вещь такая… вон, ей не понять… у нас тут кровавая диктатура короны, надобно поддерживать репутацию невинными жертвами средь обычных горожан. Палачи там. Застенки. Иглы под ногти… еще и храмовников привлечь можно. Они ребята толковые, помогут… где советом, где и…

Рука пана Белялинского взметнулась к горлу.

И опала, но амулет не выпустила.

Что-то в нем было, в этом амулете. Что-то на редкость неправильное.

— Только ж вы сами понимаете, — хвост князя скользнул по пыльному ковру. — Дело такое… где храмовники, там места нет всяким там конвенциям с запретами. Признание они выбьют, а после и до суда дело доведут. Приговор? Думаю, покаянием и монастырем дальним вы не обойдетесь. На полноценный костер хватит. Оно, конечно, не слишком-то в духе нашего просвещенного времени, ну да храмовники еще те ретрограды, хлебом не корми, дай кого сжечь…

— Вы… не посмеете! Я жаловаться буду!

— Жалуйтесь. Я ж не запрещаю. Я ж понимаю, что человеку тяжело в себе этакое держать… так вот, мы о чем? Ах да… вы, конечно, можете уехать… это ведь пока отзвонюсь, пока соизволение получу… храмовников, опять же, в городишке нашем нету… упущение, да… и вам тоже странным кажется? Город на само границе, тлетворное влияние Хольма ощущается, можно сказать, всею моею горемычною шкурой, тут бы бдить и бдить за душами верующих…

Ветер взвыл.

Дом застонал, содрогнувшись от подвалов до самой крыши. И по крыше этой черепитчатой, прохудившейся наверняка, застучало, мелко и дробно, но не дождем, а будто пробежал кто…

Катарина поежилась.

Сквозит?

Холодает? Нет, сквозняков она не боится, чай не неженка какая. И холод… холод, если разобраться, пустяк… а почему тогда…

…зацокало, загремело, заскрежетало, словно волокут что-то. И звук этот заставил пана Белялинского рот закрыть.

И сжать в кулачке амулет.

— Я все равно ничего не скажу…

— Так я разве требую? — ненатурально удивился князь. — Отнюдь… я вам даже больше скажу, молчите. Молчание — суть золото. А то ведь вдруг каяться станете? Что мне с вашим покаянием делать? Привлечь, конечно, привлеку, не без того, но ведь тогда и конфискации избежите. И семейство ваше — позора… и за сотрудничество со следствием срок скостят, а там, поторговавшись крепко, и от каторги избавиться можно, посидите пару-тройку годочков за контрабанду в какой тюрьме из тех, что получше…

Он всерьез это?

Похоже.

И… и кажется, выхода иного нет. Или пан Белялинский заговорит, сдавая подельников, или же… тот, кто затеял игру, не мог не знать, что союзник его слаб духом.

Тогда почему в живых оставил?

Скрежет затих. И все вдруг затихло. И в тишине этой слышно было, как тяжело с присвистом дышит пан Белялинский. Пойдет ли на сделку? Вспомнилась девушка та несчастная, распятая на дереве. И захотелось вдруг, чтобы этот ничтожный грязный человек промолчал, чтобы князь и вправду обратился к храмовникам… и пусть уж они выбивают признание.

Пытки?

Пускай.

Ее ведь тоже пытали, ту девочку, держали на краю, не позволяя умереть. И пусть пан Белялинский на собственной шкуре почувствует, каково это, когда шкуру сдирают.

…а ведь она может и сама.

…к чему храмовники? У нее перстенек есть. Достаточно отдать приказ, и ничтожный человечишко…

…нет. Она не такая…

…а какая? Пытка чужими руками ее ведь нисколько не смутила. Храмовники? Это долго. А демон поможет здесь и сейчас. Просто Катарине надобно признать, что она слаба, как все люди.

Мстительна.

— Нет.

— Что? — Себастьян обернулся.

— Простите. Я не вам… просто… — она повернулась к тому, кто был истинным виновником ее внезапной слабости. — Вы думаете, что можете укрыться у нас. Что ваш покровитель, кем бы ни был он, поможет. Но реальность такова, что вы живете лишь пока полезны ему. Как только вы перестанете приносить пользу, вы умрете.

Поджатые губы.

Затравленный взгляд. И рука с амулетом у сердца.

— Вы похожи на мою жену, — проскрипел пан Белялинский. И Катарина удивилась. Она? Похожа? На ту молодящуюся женщину, насквозь фальшивую и с легкою безуминкой?

— Она тоже считает, что знает все и обо всех… что права всегда… и не оставляет иного выбора, кроме как согласиться с этой правотой… — он потер грудь. — Но все не так, девочка… совсем не так… как тебе кажется… как тебе хочется… и ты поймешь.

Он откинулся на кресле и дрожащею рукой расстегнул воротничок рубахи.