Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 53)

И отступила, когда кто-то включил свет.

— Что вы тут делаете? — поинтересовался молодой мужчина изможденного виду. Он был высок, статен и лицо имел довольно смазливое. Правда, общее впечатление несколько портили темные круги под глазами, да и лихорадочный румянец не красил.

Темные волосы были всклочены.

Воротничок рубашки расстегнут, как и винного оттенка жилет, пуговицу которого мужчина вертел в пальцах.

— А вы? — в свою очередь поинтересовался Себастьян.

Катарина лишь выдохнула.

И револьвер убрала. Правильно, не хватало еще подстрелить кого из хозяев на нервической почве. После замучаешься объяснительные писать.

— А я тут невесту навестил, — мужчина оперся на стену. — Слышу, кто-то внизу разговоры разговаривает… потом и крадется. Уж подумал грешным делом, что воры… правда, красть здесь нечего.

Он шмыгнул носом.

— Это вы напоили девушку «Весенней ночью»? — строго поинтересовалась Катарина. Впрочем, на мужчину строгость ее впечатления не произвела. Он подкинул пуговицу на ладони.

Вздохнул.

И задумчиво так произнес.

— Опять набралась? Извините, она такая… непредсказуемая… не хватает острых ощущений… удивлены? Я тоже сперва решил, что скромница, почти старая дева, да… и не я… она сама любит попробовать что-нибудь новенькое… зря вы пришли.

— Почему?

— Такой вечер испортили, — он похабно усмехнулся. — Небось, тещенька моя будущая Маришку увела? Теперь будет сидеть у кровати до утра… а могли бы…

Он закатил глаза.

И все-таки поинтересовался.

— Вы зачем пришли?

— Есть вопросы к пану Белялинскому, — Себастьян понял, что дом этот и жильцы его весьма раздражают. И надо бы всех под арест, на ночь в камеру. А там, как остынут, отойдут от заразы, и порасспросить, к примеру, откуда эта зараза взялась.

Благо, основания имеются.

— А… он прилег. Хороший мужик. Угораздило же на этой твари жениться. Вы вот правильно делаете, пан воевода, что женитьбы избегаете. Ничего-то хорошего в ней нет. Я бы тоже… постель постелью, а женитьба… какая из Маришки жена? Потаскушкой была, потаскушкой останется. Натура такая… но наследство, — он щелкнул пальцами и пуговица, выпав, покатилась по грязному полу. — Оно, конечно, невелико, дела неважно идут, однако перспектива, да… перспектива… отойдет мой тесть дорогой, тогда уж я развернусь…

Он и сейчас развернулся.

На пятках.

И сам себе велел:

— Ать-два…

— Это уже «Забвение», — прокомментировала Катарина и покачала головой. — У вас здесь… слишком легкомысленно относятся к подобным снадобьям.

— Всех посажу, — мрачно пообещал Себастьян.

— Думаете, поможет?

Вряд ли… как бы ни плохи были дела пана Белялинского, но связи свои он, надо полагать, сохранил. И стоит запереть, как немедля явится адвокат какой, который начнет пенять за произвол, а за ним и людишки какие при чинах да званиях, требуя честного купца отпустить…

…отговорятся какой-нибудь глупостью… мол, приобрела крем для лица, духи новые… еще что, столь же легкомысленного свойства. Желала стать краше, а оно… сама пострадала…

…нет, надо мягче.

Осторожней.

А в одном не соврал женишок-то, дела у Белялинских и вправду не слишком-то хорошо идут, если дом запустили. Исчезли гобелены. И картин стало меньше. Напольные вазы куда-то сгинули. Сабля, про которую панна Белялинска рассказывала, что будто бы принадлежала она славному ее предку…

И даже не в том дело, а в духе запустения.

В паутине, которая появилась под потолком. В грязном полу и брошенной посреди коридора тряпке. В запахах тлена, гниющего дерева.

И опять же пустота.

Про них словно забыли. Это было даже не странно. Обидно.

И куда дальше? Идти, заглядывая за каждую дверь? Гостиная. Пустая. Погасший камин. Столик. Шахматная доска. Партия не доиграна, но видно, что бросили ее давно. И фигуры, и доска покрыты толстым слоем пыли.

Следующая дверь.

Еще одна…

И еще.

И кажется, что не будет конца и края этим самым дверям, а еще коридору, дому, который проглотил их и теперь тужится переварить. Не выйдет.

Пан Белялинский обнаружился в очередной гостиной. Он сидел у мертвого камина, в котором виднелась горстка серого пепла, вытянувши ноги, обнявши бутылку коньяка.

— Доброго вам вечера, — Себастьян решил быть вежлив. Пан Белялинский лишь руку поднял, то ли приветствуя, то ли изъявляя несогласие с тем, что вечер и вправду добр. — А у нас тут к вам вопросы…

И вновь молчание.

От окна сквозит. И сквозняк шевелит белесые гардины. Те шевелятся и кажутся живыми, того и гляди дотянутся, спеленают…

— Я ее любил, — вдруг произнес пан Белялинский скорбно.

— Сочувствую.

Ковер столь грязен, что за грязью этой не различить узора. А ведь узор некогда имелся, да…

— Я действительно очень ее любил… — это сказано было со всхлипом. — А она… она мною пользовалась.

— Очень сочувствую.

Кресло-качался с разъехавшимися полозьями, того и гляди рассыплется за старостью. Но пану Белялинскому то ли невдомек было, то ли поглощенный душевною печалью, он не желал думать о подобных мелочах.

— Всегда пользовалась… всю жизнь погубила… сердце сбоит. Думает, станет и умру… смерти моей желает! — он поднял палец.

— Желаете заявление подать?

— Кто? Что? Я? Нет… Хельм все видит… он справедлив… и каждому воздастся по делам его… мне вот тоже… воздастся…

Себастьян подошел к креслу и, остановившись напротив человека, который ныне выглядел прежалко, произнес:

— Я все знаю.

Правда, фраза сия действия нужного не возымела, ибо пан Белялинский меланхолично заметил:

— Никто не знает всего…

Инфернально.

— Послушайте…

…нечего слушать.

Разве что ветер за окном. И дом хнычет детским нудным голосом. В этом голосе — тоска, и проникает она в самую душу. Впору повесится… может, дому того и надо? Пара самоубийц — именно то, чего не хватало ему для полноты черное славы своей.

— Я вот думал, что знаю жену. Детей. Себя самого. А выяснилось, что ничего-то я не знаю… и вы, пан Себастьян, не знаете. И если повезет, то не узнаете, какая бездна в вас таиться… в каждом из вас.

Он вытащил камушек на веревочке.