Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 91)
А следом за ним тяжко бухнулся Давыденский. И прочие воспоследовали, верно, решивши ныне уступить, а там уж… воссесть на трон не так и тяжко. Куда сложней удержаться. Неудобно оно, креслице царское, не каждый зад этакую честь выдержит.
Самозванец же, подошедши к гробу, наклонился и приник к мертвой красавице.
Замерли все.
Затаили дыхание в тщетной надежде, что полыхнет гость дорогой, да только… мгновенье, и еще одно, и длился поцелуй этот вечность, если не дольше. Но дрогнули ресницы красавицы, открыла она глаза и тихим голосом спросила:
– Кто ты?
– Я твой суженый, душа моя, – сказал самозванец, руку протягивая. – Божиней даденный. И пред нею связаны души наши до самой смерти…
И тут, будто и вправду умел ворожить он, солнце черное вдруг рассыпалось роем мушиным, а он истаял в свете ясном. И полегли мертвяки, а в маленьком храме, который, по легенде, еще первой царицей ставлен был, торжественно и ясно зазвенели колокола.
Радуйтесь, люди!
Спаситель явился!
Глава 31. Об обрядах запретных
Разбудил меня Еська.
Как разбудил, когда и спала-то я вполглаза. Оно-то, поди, наспи, когда со всее округи нечисть сползается. И вот в жизни б не подумала, что ее туточки столько! И пущай твердит Люциана Береславовна, что, дескать, надежна оградка, что надобно нам всего-то рассвета дождаться да стрельцов с подмогою, а вот все одно неспокойно.
Какой сон?
Но разве ж с наставником нашим поспоришь? Вышел. Глянул хмуро, отчего мне сразу совестно стало и за разговору подслушанную, и просто так – мигом припомнились и малые грехи, и великие прегрешения, и сразу в душе желание возникло покаяться немедля. Еле я с этим желанием управилась.
Наставник же, нас взглядом хмурым обведя, молвил:
– Спать идите.
– А эти как? – Еська пальчиком на оградку указал, за которой копошились твари всяко-разные.
– А эти от тебя, мил-друг, никуда не денутся, уж поверь мне. – Архип Полуэктович погрозил пальцем особливо наглой криксе, которой вздумалось на ограду вспереться. Та и скатилась, куцые крыльцы поджимая, скуголя жалостиво.
– А…
– И эти никуда не денутся. – Теперь он на волков покосился, которые, правда, вели себя тихенько, будто бы и не волки вовсе. Полегли вдоль ограды. – Вона, зверь, а мозгов побольше, чем у людей некоторых будет. Понимают, что если время есть, отдыхать надобно, потому как завтра этого времени и не будет, и вообще…
Рукой махнул и повторил:
– Идите вы спать, время позднее, а разбудят нас рано… дежурить по очереди станете. Елисей первый… и скажи своей подружке, что не надо притворяться умирающей, я прекрасно вижу, что она поживей меня будет… нет, что за привычка подбирать всякую гадость и в дом тащить? Мало вас драли, мало… а ты, выпускничок, глазами не зыркай, тебе тоже сон надобен, иначе будешь ты к утру не победителем чудовищ, а в лучшем случае помехой.
Арей меня за руку потянул.
И в доме на лавку плащ свой кинул, да только Хозяин этот плащ скоренько смел.
– Куды на голую стелешь? – насупил бровки косматые. – Надобно тулупчика сперва, чтоб мягчей было, перинки.
И во диво, появились из ниоткуда и тулупчик, и перинка, и поверху уже плащ Ареев сам собой лег. А там и одеяльце пуховое.
– Ложися, хозяюшка, отдохни… не дело это, цельный день на ногах… а эти, ни ума, ни понимания… ранятся, в беспокойствие вводют… – Хозяин к косе было потянулся, но я не дала расплетать. Сон сном, да только спим мы ныне, как сие говорится, в особенных обстоятельствах, и, значится, побудить могут посеред ночи, и некогда будет с косами возюкаться…
И раздеваться.
Да и как разденешься, когда в хате людно-то? Архип Полуэктович всех, окромя, может, волков и Елисея, в хату загнал. Мол, отдыхать.
– Чаровать станут, – спокойно заметил Илья, в плащ укутываясь по самые глаза. – Мы им мешать будем.
Зевнул широко и лег прям на доски. Ему-то Хозяин тулупчику для мягкости не предложил. То ли не было, то ли пожалел.
С печи зыркала Елисеева девица. В темном углу пряталась Щучка… царевичи-то на полу полегли, будто так оно и надо. Кирей… Кирей сгинул.
И Лойко с ним.
Куда подевались? И отчего наставник будто бы не заметил этой пропажи?
Ох, тяжкие мысли.
Арей устроился рядом, подле лавки. Я ему плащ возвернуть хотела: у меня и без оного есть на чем спать, но он лишь брови нахмурил грозно, я и усовестилась. Не сказать, чтоб вовсе, но так… маленько.
– Спи, – велел Арей, одеяло поправляя. – Завтра будет новый день… и все у нас получится.
А после взял мою руку и поцеловал.
Ох и полыхнула я, мнится, краской по самые уши. Добре, впотьмах сего не видать было. Надеюсь… от легла… лежу и слухаю… никто не шепчется, никто не возится, будто и вовсе никого немашечки… будто… нет, есть. Вона, Егор дыхает сипло, тяжко, что после долгого бегу… а Емельян все ж шепчет чегой-то… прислухалась – молится.
Щучкино сердце стучит быстро-быстро.
А Евстигней похрапывает чутка. Видать, всерьез нос заложило. Надо будет завтра заварить ему ромашки с полужницей, от простуды – найпервейшее дело…
Так я слухала, слухала и не заметила, как придремала. Правда, и сквозь дремоту почуяла, как Арей сел, взял меня за руку да так и держал, будто боялся, что сгину.
Куда мне?
А после стало темно и спокойно. И вот Еськин тычок под ребра – этак и ребра проломить недолго – разбудил. Я глаза открыла. И Еськину руку со рта убрала. Не буду я шуметь, разумею…
Ой, мамочки родные, что ж деется!
Спять все!
Арей от лег, лбом премудрым в лавку упершись.
Егор руки раскидал, постанывает. Емельян калачиком скрутился, вздыхает только, то ли об нас, то ли лежать жестко, все боки обмулил. Девица Елисеева с печи руку свесила, которая впотьмах белеется зловеще, с чего сама оная девица вовсе неживой кажется.
– Что…
– Сонное заклинание, – Еська ответил одними губами. – Или не заклинание, да… если разбудить, проснутся, но нам того не надобно.
– Ага. – Щучка выступила из темноты и сощурилась, рот разинула, зевая широко, да ладонью прикрыла. – Про меня не забудьте.
Еська матюкнулся тихенько, но от души. Думал небось, что и женушку евонную магия усыпила, ан нет, стоит она, только позевывает.
– Не гляди так, я себе амулетик сделала, – и вытянула заячью лапку на шнурке. – Хороший… об него не одно заклятие разбилось, так что… без меня пойдете, кричать стану.
– Дура.
– Какая есть, а вся твоя, дорогой.
– Осмелела…
Я Арея за руку тронула, он и очнулся, нехотя, готовый вновь в сон упасть. И верно, спали б мы в ином месте, спокойном, так просто его б не добудилась. А тут и колдовской сон сторожкий. Арей пытать ничего не стал. Поднялся на ноги, потянулся, разминая затекшие плечи, и, сонное нашее царствие взглядом окинув, пальцем в потолок ткнул.
Стало быть, на чердак пойдем?
А и верно, коль вершить обряду, то в месте спокойном. На улицу нас не пустят, тут и думать нечего. Небось и двери снаружи подперли, чтоб мы, студиозусы неразумные, под ногами не мешались. Но и сами сюды не полезут, дабы заклятье не порушить.
Значится…
Значится, на чердак полезем. Чаровать пока неможно, сие почуют, но я впотьмах вижу неплохо. Еська… тоже привычный. И Щучка вот ступает осторожне, крадется, что кошка по сметану. Арей кивнул и переступил через длинные Ильюшкины ноги. Не царевич – цапля чисто голенастая.
Лестица на чердак вела узкая да скрипучая – страсть. Я на каждым шаге замирала, опасаясь, что отворится дверца махонькая да Архип Полуэктович заглянет.
Спросит, чего это мы удумали?
Какую-раздакую лихую дурь студенческую?
Аль царевичи проснутся.