Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 90)
– Теплая, – молвил он, пощупав запястье спящей царевны. А после и ущипнул, да только неподвижна осталась девка. – Кровь проверить надобно…
Камень принесли тотчас.
Самозванец не мешал. Стоял подле гроба, наблюдая за суетой… а ведь хитер. Откуда взялся? Из тех, царицей привеченных? Или норманнских кровей? Саксонец? Перекати-поле, которому и Морана не указ… плохо это?
Или…
Такой на цепи не усидит. Ульрих полагает, что использовал мальчишку, а оно как бы не наоборот вышло.
Пускай.
Первый князь, помнится, тоже Божининым сыном звался. Сирота из ниоткуда… все повторяется, волей ли богов, хитростью ли людей, а может, и тем и другим разом.
Боярский клинок вспорол ладонь спящей девы, и ведь нарочно глубоко резали, а она, бедная, и не шелохнулась даже. Крепок был колдовской сон. А кровь красна. Потекла, упала на поднос, коснулась черного камня, который, кровью потревожен, вспыхнул ярко, разом из обыкновенного драгоценным становясь.
– Признал, поди ж ты, – без особого, впрочем, удивления сказал Волчевский. И клинок убрал. – Так то ее… а ты…
– А я ее женой назову, – не смутившись ни на мгновенье, сказал самозванец. – Разбужу и назову…
– Ты?
– Можешь сам попробовать. – Мальчишка указал на гроб и деву. – Если хочешь… или вот сыновья твои…
Волчевский оглянулся.
Сыновей у него было пятеро, и, верно, мелькнула мыслишка, что ладно было бы усадить хоть одного на трон, да только опытен был боярин. И оттого сказал громко:
– Сыновья мои уже просватаны. Негоже боярину от слова своего отпираться. Но если кто восхочет…
Восхотели. Как же таким случаем да не воспользоваться. И первым вызвался будить Кочербрут-младший. Подошел к гробу. Поклонился.
Наклонился.
Приник к устам… и вспыхнул белым пламенем, заорал, покатился по камням, пытаясь огонь сбить, да только тот лишь яростней вгрызался в тело боярское.
Смотреть на это и с высоты было неприятно.
Душа, пусть и бестелесна, ощутила едкий запах паленого волоса. И Михаил Егорович поморщился. Надо же, чего удумали…
Бояре зароптали. А самозванец лишь руками развел, мол, не он тому виной, но едино воля Божинина, а разве в человеческой силе противостоять ей?
И в разуме…
Волчевский подбородок потер и, взгляд от спящей царевны переведши, поинтересовался:
– А ты, значится, не боишься?
– Не боюсь, – ответил он, тряхнув кудрями. – Мне сие с рождения предсказано было, судьба великая…
И голос его, усиленный магией, разнесся по терему. Хитер… одно дело бояре, им-то до судьбы чужой интерес малый, а вот другое – люд простой. Думать нечего, и дня не пройдет, разлетится по столице сказка о зачарованной царевне и сироте, душою чистом, на которого Божинино благословение снизошло.
Если бы умела душа, Михаил Егорович рассмеялся бы.
– Что однажды настанет темное время для земли Росской. И падет царь… и все царской крови.
А вот это уже крамола…
– И лишь царевна юная уцелеет едино потому, что мать душу свою залогом оставила…
И ухмыльнулась при этих словах красноокая тварь, чей взгляд опалил, заставил забить крыльями незримыми в желании подняться выше. Но нет, не Михаилова грешная душа твари надобна была. Свою добычу она несла в когтистых лапах и держала крепко. Рвись, борись, не выпустит.
Куда несет?
Кому?
О том лучше не думать. Разве ж мало Михаилу иных мыслей?
– …Что станут бояре власть меж собой делить, – вновь показался терем царский с самозванцем, который стоял, ногу вперед отставивши, рукой бок подперши, – гадать и рядить, кто из них родовитей, кто сильней. И до того дойдет, что войной двинутся друг на друга, вводя царство в разорение.
Бояре переглядывались.
Разорение никому-то не надобно было, с разоренных земель многого не возьмешь, да только все, сказанное молодцем недобрым, они знали.
И готовы были рискнуть.
– А следом и азары лютой волной покатят. И не останется здесь ни города не разоренного, ни села не сожженного.
Красиво говорил.
– Вороньем слетятся на обескровленную Россь норманны и саксоны, пировать станут на мертвом теле ее.
Выдохнул парень, провел ладонью по светлым волосам.
– И сгинет царство, как будто бы и не было, а вольные люди на веки вековечные рабами сделаются…
– Хватит, – оборвал речь Волчевский. – Поняли мы уже… и ты, значится, спасешь?
– Спасу, боярин. – Самозванец отвесил легкий поклон. – Мне сие предсказано было. Видел я сон, явилась ко мне женщина в платье простом. Волос ее золотой, очи синие… и свет от нее такой исходил, что смотреть глазам больно было.
Кто-то из бояр хмыкнул, знать, не больно поверил. Им и не надобно.
Главное, что люд поверит простой. Смутьяны, которые ныне движутся бояр бить, которые уже терема запалили… и пара теремов – лишь начало.
Поверят стрельцы.
Им небось не в радость будет кровь лить люда простого. У каждого второго в столице родня, если не у каждого первого…
– Сказала она мне, чтоб не плакал я по родителям, коих стрелы азарские унесли… эта боль отболит. Чтоб не гневался за село пожженное… этот гнев не только в моем сердце жив… чтоб не клялся мстить. Месть на пути Моранины ведет… но чтоб шел в дальний скит к старцу пресвятому Анусию и просил его взять меня в ученики.
Бояре молчали.
Переглядывались, а гляди-ка, все с колен повставали. Иные хмурятся, которые побестолковей, того и гляди с кулаками кинутся на самозванца. Да только и у него найдется чем ответить.
– Там я и жил десять лет, в тиши и благости, постигая науки всякие.
Сомнительно, и сомнение это читается в глазах Волчевского, но дальше взгляда не уйдет. Слишком умен Волчевский, чтобы воевать там, где шансы на победу малы.
Первым поклонится новому царю.
Опорой станет. Надежей.
С того и получит свою награду. А прочие… что ж, одни за дурость свою поплатятся, с другими счеты сведут. Ничего-то нового.
– …Пока вновь не явилась мне дева и не велела отправляться в столицу, ибо близилось время перемен великих, которых мне свершить судьба выпала…
Кто-то матюкнулся.
Кто-то засопел сердито, желая, верно, сказать, что таких от вершителей в столицах и без нынешнего самозванца хватает, но… промолчали. Уж больно выразительна была груда костей опаленных, которую убрать и не подумали.
– И потому говорю я вам. Смиритесь. Примите волю ее. И будет так, как будет. – Самозванец закончил речь и осенил себя крестом Божининым.
Волосы его вдруг засветились ярко.
И свет этот расползся по одеже, и вскорости стоял пред боярами человек, сиянием укутанный. Стоял и улыбался, понимая, что победил…
И первым опустился на колени старик Волчевский.
Он тоже умел победителей чуять.