Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 92)

Но нет, никто не проснулся, никто не помешал. Видно, Божиня решила, что студиозусам иная дурь и не во вред буде.

А вот крышу и вправду подлатать надобно, это ж пока теплынь стоит, то и дому ладно, а вот зарядят осенние дожди, и потечет вода сквозь дыры, в которых ныне звезды нарядные виднеются.

Пахнет пылью.

И травами сухими, перележалыми. Мне еще когда бабка сказывала, что травы, конечно, хранить можно, но не вечно, что на третий-четвертый год утрачивают они силу свою. Нынешние, мыслю, куда как подольше лежали, а поди ж ты, не стали трухой.

Висят со стропил веревки. А на тех веревках крючочки костяные примотаны, а на крючки, стало быть, пуки травы насажены. Тут тебе и лебеда, и полынь горькая, и полынь сизая, которая от сердечной боли хороша, и белокопытень, да и иные травы, простые. Есть кровохлебка махонькая и мухоедка, уж не ведаю, для какой надобности. В углу пыльный сундук виднеется. И меня к энтому сундуку прямо-таки тянет, ой, чую, там сокровищев немало спрятано. Может, даже крикун-корень есть, про которого в «Травогляде» Люцианы Береславовны писано было.

Ничего, после гляну.

В «Травогляде» том же ж писано было, что корень энтот силу не утрачивает со временем, а наоборот, чем дольше лежит, тем ядреней становится. Нынешний, коль он там есть, мню, ядрен так, что дальше и некуда.

Я себя за руку ущипнула.

После.

Все после. И сундук, и корень… и чары, на энтом сундуке накладенные, потому как прежде я за собой такого не замечала, чтоб хотелось в чужие сундуки нос сунуть.

– Ты уверен, что нам это надо? – Вот Еська к чарам равнодушный остался, всперся на сундук и ноги свесил. Арей же головой мотнул, и понимай как знаешь. То ли уверен он, то ли не уверен, главное, что со своего не отступит.

Вона, сумку вывернул.

Мела достал.

– Дай я. – Мел я забрала. Даром, что ли, я ночей не спала, премудрость чертежную постигаючи. Пригодилась. Арей-то с краю рисовать взялся, а значится, не видит, что схема этая – малой цикличности, а такие малюют от центра…

Люциана Береславовна меня б похвалила.

После, конечно, когда б отошла гневаться. Может, вместе б и разобрали сию схему на составные части. Вот центр у ней необычный, там линии и восходящие имеются, и нисходящие, что в одной схеме сочетать опасно, потому как может случиться, что не выдержит она и разомкнется, выплеснувши всю силу… а еще три руны-замка… и малая дуга… и поддужье с обратным током силы. Хитро выходит. И вроде каждый знак я разумею, для чего он надобен, а вот вместе собрались, и уже не понятно ничего.

Надеюсь, не наврала книга.

– Свечи расставляйте…

От как плеснет Арей силы, так время нашее и выйдет, потому как силу очнувшуюсь туточки не скроешь. Скоренько явится наставник проверить, что у нас приключилось. И подсказывает душенька моя, что не радый он будет нашему эксперименту.

Свечи Арей расставил споро.

И чашу достал.

Полоснул себя по ладони, кровь отворяя… снаружи ктой-то завыл грозно, заохал… Щучка вздрогнула, а я… мне вдруг почуялось, будто стоит кто-то рядом и глядит на меня.

Глядит и усмехается.

Мол, сама девка себе беду нашла… сама.

Кровью наполненная, стала чаша в центр схемы. Свечи – на углы звезды большой, в которую семь малых вписано было, по числу тел небесных. И каждой Арей кусок хлеба поднес.

– Давай. – Он руку протянул, и Еська в нее волосья вложил, нитью перевязанные.

Собрали, значится.

Щучка сподмогла.

Еська… и от вора польза случилась.

Волосы легли в деревянную плошку, которую Арей мне передал, а я в центр круга отнесла. Взгляд пристальный, сгинувший было, вдруг сделался внимателен, насторожен.

– Зослава, – Арей руки разминал, – возможно, тебе будет лучше уйти.

Куда?

На низ? На лавку и перину пуховую, возвернуться в сон зачарованный, в коий, мыслею, ударюсь, стоит глазыньки прикрыть? И так до утреца самого лежать, беды не зная? А они тут сами пущай? И вроде невелика беда, чай, не на поле они бранном, с нежитью сражаться станут, а всего-то навсего обряду совершат. Но вот…

Не уйду.

Я тоже знать имею право. Вона, лежит в кошелечке монетки половина, горяча, что уголек. Я слово давала… два слова давала… и тепериче хоть одно да сдержать повинна.

– Нет, – ответила Арею и глянула прямо: будет ли принуждать? Не стал. Кивнул и за руку взял. Усмехнулся.

– Упертая ты.

– Какая уж есть.

– Хорошая есть. – Он провел пальцем по раскрытой моей ладони. – Если что вдруг не так пойдет, уходи… это древняя магия. Признаться, я сам не до конца уверен, как оно все пойдет.

Тут уж у меня слезы на глаза накатили.

Говорим что прощаемся, а сие – примета дурная, найдурнейшая изо всех. И у меня сердце прям колотится, мало что из грудей не выпрыгивает. Отошла в стороночку и со Щучкой рядышком стала, замерла, дыхание затаивши.

Еська к жене подошел.

Глянул искоса.

Вздохнул.

– Тебе не обязательно в эти дела лезть.

– Не обязательно, – согласилась та. – Но хочется. Интересно, знаешь ли… никогда настоящего чародейства вживку не видела.

Ага… настоящее ли.

Арей заговорил. Слова тягучие, что мед, одно за другое цепляются, ползут, заволакивают чердачок будто бы дымом. И в дыму этом ароматном, свечами рожденном, занимаются травы. Тлеют медленно, запахи плодят.

Полыни.

И зверобоя.

Кичень-травы, которая, сказывают, только в степях растет, и одну седмицу в году всего-то собирать ее можно. Трава махонькая, сухонькая, но полезная зело. Полынь-то кровь бегущую остановит, а кичень-трава сердце разбитое исцелит. Сделает важное пустым, принесет душе забвение…

Опасная трава. Ею душу вовсе допуста вытравить можно, и не останется в ней не только боли, но и радости. Будет человек что во сне существовать, дышать дышит, а все одно неживой.

Не о траве бы думать, но о песне, в которую заклятье свивается.

Ложатся слово за слово.

И свечи горят до того ярко, что я щурюсь и глаза рукой прикрываю.

Смолк Арей.

И тихо вдруг стало, а по ногам потянуло холодом лютым. И не только по ногам. Выдохнула я… и воздух белыми кудельками закрутился, как сие в зимку бывает.

– Вот и все, Зослава, – молвил кто-то над самым ухом. Я б закричала, да только поняла, что не могу рта раскрыть. Стою… гляжу.

Идет ко мне…

…жених мой, которому обещалась.

Раскрылся заветный сундук, но в нем не крикун-корень лежал, а зеркало огроменное. Как только влезло? Во весь мой рост. Ныне – черным-черно, только свечи в этой черноте отражаются, будто звезды горят далекие. И за свечами он идеть, человек – не человек…

Вспомнилась ночь березовая.

И сказка-присказка страшная. Вымысел? В каждом вымысле своя правда сокрыта, и не надо было мне любопытничать.

А он все ближе подступает.

И вот диво, хоть невелик чердак, да все одно от меня до гостя нашего незваного далече… бежать бы мне, кликать на помощь, но онемела, пальцем пошевелить не могу, дыхаю и то через раз.