Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 75)
Он закрыл глаза.
И задышал быстро. Часто. Скоро. Она чувствовала, что ждать осталось недолго. И надо было бы уйти… если позволят. Стража, конечно, не выпустит ее из покоев царских, тут и гадать нечего. Но плоха та лиса, у которой из норы лишь один выход.
Уходить.
Тот путь, что за гобеленом сокрыт, ненадежен… многим известно про этот ход. И будут ждать… будут…
И рядом со вторым, что начинался в огромном сундуке…
Зато и третий имеется, его она сама отыскала, и он, заросший пылью да паутиной, многие годы был избавлен от дворцовой суеты. Он вел к конюшням, а уж оттуда… в том пути она оставила и костюм мужской… грудь перетянуть, рубаху попросторней надеть, кафтан черный неприметный накинуть… волосы обрезать… она ведь готова и на этакое пойти. Волосы что? Пустое. Отрастут. А там… морок накинуть…
– Ты… – Он сделал попытку встать, но откинулся на подушки обессиленный и страшный. – Ты меня не любила.
Надо же, рассудок вернулся, не иначе, чем перед смертью.
– Не любила, – сказала она, удивляясь тому, что медлит. Каждое мгновенье приближало ее к гибели. – Но разве тебя когда-либо волновали ответные чувства?
Она присела рядом.
Бежать…
Конь унесет.
Прочь от терема царского, да и из города… золота она прихватит… и каменьев, которые легче золота… и хватит этого, чтобы начать новую жизнь. Где-нибудь в городке, маленьком да унылом, которых в царстве Росском бессчетно.
Купит дом…
Скажется вдовой купеческого звания… честной вдове многое позволено… а она не соврет, говоря о вдовстве… цвет волос надо будет переменить, потому что искать станут.
Или нет?
Объявят умершей. Не признаются в этакой оплошности. Главное, что будет у нее шанс начать иную жизнь. Простую. Размеренную. Скучную.
Недоступную.
Там она, в своем еще некупленном доме, застелет полы плетеными половичками. Поставит на полки парпоровых слонов из Хинда, а столы спрячет под скатерки расшитые. Заведет кухарку толстую и пару девок, чтоб за порядком следили.
Будет хаживать на рынок сама, не по нужде, но чтобы людей послушать да сплетнями обменяться. Станет осуждать беспутную молодежь и, быть может, жертвовать милостыню. В храм заглядывать будет… и устраивать вечерние чаи для иных почтенных вдов и мужних жен…
Хорошая жизнь.
Спокойная.
– Не любила. – Он прикрыл желтые полупрозрачные веки и сделался похож на покойника, коим и являлся. – Я тебя… а ты…
– Приворожила, – ответила она. – Никого ты не любил. И не был полюбить способен.
Та жизнь, уже не единожды ей примерянная, пусть и в мыслях только, ускользала. И он улыбался, точно издеваясь.
Уходить надо.
Встать.
Решиться.
Произнести заветное слово. Бросить волос у постели, из которого встанет призрачная девка, один в один царица. И пусть эта девка навороженная ждет гостей. Пусть она подставляет им белую шею… пусть смеется, глядя, как вытягиваются лица бояр почтенных.
А она медлит.
– Если бы ты умер, когда суждено было, всем бы стало легче. – Она провела рукой по ломким жирным волосам, на которые и глядеть-то было противно, не то что прикасаться. – Но ты выжил и стал бояться смерти… так бояться… скажи, и теперь боишься?
Разум к нему вернулся.
Она слыхала, что бывает и такое.
– Нет. А ты?
– И я… нет. Наверное.
– Ты моего сына… законного…
– Я? – Она позволила себе улыбнуться. – Нет, это ты… ты, когда забыл, что давал перед Божиней слово любить и беречь его мать. Когда вздумал шутить с силами, коии ни твоему, ни моему разумению не подвластны… ты, когда ребенка не признал…
– Его бы убили.
– Его и убили, – признаваться было легко. И странное дело, тайна, переставшая быть тайной, больше не давила на сердце. – Он был славным мальчиком, да… таким серьезным… и правитель из него получился бы хороший. Получше, чем из тебя. А вот она – слишком честолюбива. Не мать – медведица, готовая заломать любого… внешне смиренна, а в душе… как могла я оставить ее? Их обоих? Я ведь надеялась, что у нас будут дети.
Он лежал.
Слушал.
– Я их…
– Отослал. – Царица поправила подушки. – Конечно. И пригрозил ей, что коль рот откроет, то в монастыре окажется… но она бы не успокоилась. Некоторые обиды не прощаются…
Она подняла влажную тряпку, брошенную в ведре с уксусной водой. Отжала. Отерла пот со лба.
– Я ведь и вправду надеялась, что мы будем счастливы… ты и я… я стану наконец свободна… буду просто жить… рожу детей…
Он рассмеялся. И от этого смеха внутри дряхлого его тела что-то оборвалось. Смех захлебнулся кровью, и она повернула голову его набок.
– Я понимаю, почему ты смеешься… я была наивна, да? Мне казалось, что уж царицу-то никто не посмеет обидеть. Что буду я милосердной ко всем, доброй… и народ меня полюбит. И боярыни… и бояре…
Она улыбнулась глупой этой полудетской придумке.
– А все получилось иначе. Мне жаль.
– Все равно ты…
Он так и не договорил. Замолчал вдруг. Вытянулся и отошел. Она четко уловила это мгновенье. Вздохнула. Поднялась. Опустила руку, касаясь жесткой шерсти стража.
– Мы еще успели бы, верно?
Он не ответил. Никогда не отвечал, молчаливый ее тюремщик, который последовал бы и в ту, другую жизнь, самим присутствием своим напоминая о прошлом.
Или не в город бежать, но в монастырь? Какой-нибудь маленький и тихий, и там, среди иных грешниц, каяться, послушанием и молитвами прощение выпрашивать? И глядишь, вправду простят. Божиня милосердна. Оставят тварь за воротами… а там… там, глядишь, и развеется она.
Страж ухмыльнулся.
Не развеется.
Пусть протрет она монастырские камни коленями, пусть снимет кожу с рук работой во благо бедных, измозолит молитвами язык… пусть… иным грехам прощения нет. И с каждым днем грехи эти лишь тяжелей становиться будут.
Где-то далеко ударил медный колокол, неся народу печальную весть: отошел государь, осиротела земля Росская. Стало быть, вправду отошел, если погас алый камень в царском венце, тем самым извещая Хранителей, что настал час.
Она вздохнула и отерла ладонью сухие щеки.
Подняла венец упавший.
Надела.
Присела у зеркала, повернувшись спиной к мертвецу, который был до того страшен, что при одном взгляде на него ее мутило. Коснулась пуховкой щек. Подчернила сурьмой брови.
Платье оправила.
Поморщилась, увидев пятно на рукаве… потом рассмеялась: скоро уже, скоро совсем пятен этих станет много.
– Договор. Ты ведь помнишь договор? – спросила царица у зверя, который наблюдал за ней огненными очами. – Конечно. Ты помнишь. Ты все помнишь… и позаботишься о ней, когда придет час.