Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 74)
– Про то врать не стану… хитрые поганцы… и один, и второй… и наплачешься ты с ними еще, вспомнишь старушку, которая всегда тебе добра желала, и только добра.
А силу-то тянет.
Говорочком. Глазами пустыми, руками поеденными. Пальчики сухонькие шевелятся, будто спицы невидимые держит Марьяна Ивановна и на спицы эти подбирает Фролову силу.
– Жалко тебе, да? – Она обиделась почти как живая и губу отвесила, правда, с той губы поползла на подбородок слюна, с кровью мешанная.
– Чего вы желаете?
А то так дотемна разговоры разговаривать можно. Главное же, что умертвие, не будь оно поганью, с места не сдвинется, пока досуха человека не высосет. И обыкновенное, может, Фролом и подавилось бы, а эта проглотит, и только щечки серые зарумянятся.
– Ох, Фролушка, знаешь ты, что спросить, как спросить. – И на лежащего мальчишку взглядом вперилась. – Отдай мне рыжих…
– Зачем?
– Придушу, – простодушно призналась Марьяна Ивановна. – По одному…
И ресничками захлопала. Была б она поживей и помоложе, Фрол бы решил, что глазки ему строит.
– Не могу.
– Отчего, Фролушка?
– Так ведь студенты…
– Ой, одним больше, другим меньше… кто их считает?
– Этих считают.
Она головой покачала укоризненно и обиду сыграла живо, этак и поверить недолго, что о малости просит старушка, а он, Фрол, упрямится.
– Марьяна Ивановна, – никогда-то он подобных игр не жаловал, – упокоились бы вы с миром, что ли?
– Не могу, Фролушка. – Она рученьки погрызенные прижала к грудям. – Душу гнев не отпускает. И клятва. Пока не исполню обещанное, не видать мне смерти… помоги уж.
– Детей убив?
– Так какие они дети-то? Выродки… один вот меня…
– Ни за что, ни про что? – Фрол Аксютович от паутины, которой умертвие его опутать норовило, с легкостью избавился. Пустил огня, да и полыхнула паутина та прахом, пеплом обернулась. Марьяна Ивановна лишь поморщилась и ноженькой топнула.
И от удара этого легкого треснула земля.
Засочилась млечным соком туманным.
– А об том, Фролушка, не тебе судить… Вот как предстану я пред Божиней, как спросит она меня, так ей и отвечу, нехай тогда судит, в ирий мне идти аль сгорать в пламени.
Фрол кивнул. Истинно так. Была бы живая, и от человечьего суда не ушла бы, а с мертвой только богам спрос.
– Если бы ты знал…
– Не знаю и знать не желаю.
Туман он унял. И силу мертвую погасил, сколько хватило.
– Не знаешь… ничего не знаешь… слеп ты, Фролушка, был, таковым и остался. – Теперь она говорила ровно, спокойно, и оттого не по себе делалось.
Нет, с одним умертвием Фрол как-нибудь да справится.
Божиня поможет.
– Хочешь знать, что с твоей зазнобушкой приключилось? Конечно, хочешь… спроси. Иди и спроси… и ответит она. Клятвы срок выходит… были три девицы, три красавицы… три магички… не подружки, нет… врать не стану… только одной бедой связаны. Глянулись они человеку недостойному…
Говорила она нараспев.
И покачивалась.
И казалось, сама земля качается, того и гляди сбросит Фрола, а сбросивши, раскроется трещиной глубокой, которая и обнимет его, спутает корнями по рукам и ногам. Втянет в черную пасть…
Он с трудом, но избавился от наваждения.
– Прекратите…
– Одну он обманул… другую снасильничал… только сам-то сие насилием не полагал. Как же, высокая честь… третьей приказал… были и четвертая, и пятая… много их было… что глядишь, Фролушка? Неужто сам о таком не думал?
Она подошла ближе.
Двигалась неловко, переваливаясь с ноги на ногу, широко эти ноги расставив. И на земле оставались глубокие следы, будто после смерти сделалась вдруг Марьяна Ивановна безмерно тяжела.
– Думал, Фролушка, думал… только запрещал себе. А отчего? Оттого, что боялся. Ну как ненароком до правды додумаешься, что тогда делать? Прощать? Мстить?
– Уходи.
Первый знак из запретных вспыхнул в воздухе, дыхнул ледяною силой и был стерт повелительным взмахом руки.
– Спроси у нее, Фролушка… теперь-то уже ответит… спроси и себя, ответ услыхавши, готов ли ты дальше делать вид, что ни о чем не догадываешься? А когда признаешься, тогда и отдай мне рыженьких… я подожду.
Она стерла и три следующих знака, а после, плюнув в лицо мертвой силой – будто ветром горячим повеяло, – добавила:
– Не хватит у тебя, Фролушка, силенок, чтоб со мною совладать. А потому… идите уж… и этого прибери бестолкового…
Шею потерла.
– Студиозус ноне зело наглый пошел. Никакого уважения к старшим!
Глава 26. Смутьянская
Царь-батюшка отошел перед самым закатом.
Она сидела подле постели его, сначала одна из многих, пусть и нареченная законною женой, увенчанная малым венцом, тяжесть которого сегодня ощущалась более, нежели когда-либо прежде. Первыми, когда стало ясно, что не очнется постылый, исчезли бояре.
За ними и боярыни.
За кем прислали девку с запиской. Кто и сам сообразил, что нечего более делать в этой пропахшей травами и сыростью комнате. Последними ушли холопки, тихо, тенями проскользнули мимо нее, сделавшей вид, будто не замечает теней и внезапной пустоты.
Он застонал.
Выгнулся.
И тогда она очнулась. Поднялась, преодолевая внезапную слабость. Подошла к окну, закрытому ставнями – в последние месяцы он с трудом переносил солнечный свет, – и решительно ставни распахнула. Воздух был тяжелым.
Летним.
Пахло травами и цветами. И в саду, должно быть, распустились белые розы… и желтые… и алые… было время, когда ее, дикую девочку, розы удивляли и завораживали совершенной своей красотой. Потом она поняла, что совершенство это – кажущееся, а красота… пройдет пара дней, и солнечный свет иссушит лепестки.
– Т-ты…
Он очнулся.
Надо же… всю седмицу пребывал в забытьи, только и мог, что пить с ложечки тягучие отвары да мочиться под себя. Перины пропитались и воняли.
Нет, меняли их, конечно, но… запах оставался.
– Я. – Она подошла, встав напротив окна, не желая возвращаться в смрад и тьму.
– Ты меня…
– Нет, я тебя не травила, если ты об этом спрашиваешь. – Царица не без труда сняла золотой венец, повертела да и бросила на ковры. Покатился тот, зацепился острым зубцом за шкуру да и упал. – Ты давно уже мертв был…