Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 76)
Зверь заворчал и повернулся к двери.
Идут, стало быть. Царица поднялась и, подойдя к двери, распахнула узорчатые створки.
– Доброго дня вам, бояре, – сказала она, и голос звучал ровно, хотя глупое сердце засбоило. Все-таки умирать было страшно… почему она не сбежала?
Еще год.
Или два.
Или даже полста лет она бы прожила… а теперь вот.
– С чем пожаловали? – спросила царица-матушка, глядя на бояр с насмешкой. И те, отшатнувшиеся было, оскорбились.
– Тварь… – произнес Волчевский и ударил первым. Клинок с легкостью пробил узорчатый шелк, и жемчуга его не остановили. В тело вошел будто в масло…
Не было больно.
Почти.
И, уже упав, глядя на них, озверевших, утративших человеческое обличье, налетевших на ее бездвижное тело, ведомых одним желанием – рвать, она осознала, что свободна.
Наконец-то.
Черное солнце, выкатившись в небо, застыло. Яркое. Слюдяное. В короне белого пламени, оно пугало людей, оживляя их страхи.
И юродивый, распевавший на паперти срамную песню, застыл, вывернул голову, глядя на этакое диво в оба глаза. А после, хлопнув себя по бокам, пошел колесом.
– Веселитесь, люди добрые! – Звонкий голос его разнесся по-над площадью, заставляя людей, замерших было в ужасе, очнуться. – Веселитесь! Добрую весть несу! Несу и никак не донесу!
Он выгнулся, точно кот, и, локти расставив, закудахтал по-петушиному.
– Старое солнце поисхудало! Так царь-батюшка велел его с неба сымать! Послал магиков могучих сильно солнце править!
– Что ты болбочешь, идиот! – Толстощекий боярин потянулся было к плети, но вовремя вспомнил, что в народе юродивых любят.
– А то и болбочу! Было одно солнышко, а станет другое! Был один царь… – Юродивый смолк, хитро поглядывая. – Уж недолго осталось!
– Крамола! – взвыл боярин и пальчиком на юродивого указал, холопы было кинулись ловить, только не больно расторопничали. А может, юродивый оказался шустер не в меру. Выскользнул из цепких лап да язык показал.
– Ждите, ждите, люди! Засветит новое солнце по-новому… и править новый царь будет иначе! Не чета прежнему!
Он шмыгнул, прячась за широкие плечи дородной купчихи, которая плечи эти и расправила. А на холопов глянула мрачно, да и на своих кивнула, мол, найдется чем ответить, коль Божининого человека обижать вздумают.
– Как возьмет метлу! Как погонит прочь бояр! – Юродивый выглянул из-за спины купчихиной и боярину язык показал. – Погонит-погонит! Так и скажет, прочь подите…
И ноженькой топнул. Кто-то засмеялся тонким нервическим смехом, который тотчас и стих.
– Землицу ихнею отымет и люду простому раздаст! И велит копать землицу, пряниками мостить…
– А пряниками отчего? – спросили из толпы.
– Так вестимо! Где это видано, чтоб у кисельных рек да берега не пряничные были?! – Юродивый рученьками развел. – И всем по монетке даст! На петушка! А Юшке ажно два!
И себя в тощую грудь ударил. Тут уж и боярин хохотнул. Потянулся уже не к плети, но к кошелю, монету выцепил и швырнул под ноги.
– На вот… на петушка, предсказатель.
Где-то вдалеке гулко, тревожно ударил Царев колокол…
Терем рязенского урядника был ставлен в незапамятные времена, когда еще и царства Росского не было, но было лишь махонькое княжество удельное с городом, где сидел князь да соратники его. О том ныне вспоминали нечасто и без особое охоты.
С той давней поры, конечно, многое произошло.
Царство возникло.
И город разросся. И даже, лет полтораста тому, горел он, и так, что чудом, не иначе, дотла не выгорел. Злые-то языки сказывали, будто бы не было никакого такого чуда, а была едино воля царя, который город оный наново строить желал. Дескать, старый-то ставился безо всякого порядку, слободы одна к другой липли, а терема перемежались с землянками, где обретался народец нищий, но зело горделивый. И с того соседству лихого выходила боярам немалая убыль… от землянки-то и сгорели. Терема огонь тоже тронул, да не все.
Одни заклятьями защищенные.
Другие – амулетами.
Третьи – царскими милостями. Главное, что погорельцев, не важно, какого они звания, скоренько за реку спровадили, где ставились новые слободы, и не сами собой, а согласно плану. А на пожарище застучали молотки, завизжали пилы. Года не минуло, как затянулась горелая рана. Выросли новые терема, краше прежних. Тут-то боярство и поделилось, стало быть, на старых, которые сим гордились зело, повторяя, что тут их корни, и новых, коии для гордости поводу не имели, зато, спеша показать себя, терема ставили высокие да просторные.
Своего-то терема, если разобраться, Игорь Жучень не имел. А нынешний, в коем и обретался рязенский урядник с немногочисленным семейством своим, достался ему наследием от супруги. Был этот терем не сказать, чтобы вовсе роскошен, но крепок. Из темных бревен сваленный, мохом проконопаченный, он и морозы держал, и от жары уберечь способен был.
Имелись при тереме и птичий двор, и конюшня, и кузня, и амбар, а еще – глубокие каменные подвалы, тесанные в незапамятные времена. В одних ледники обустроили. В других – колбасы хранили да сыры выдерживали, чтоб окрепли да созрели, в третьих – бочки с винами да настойками. А в четвертых лежали славные предки боярыни ажно до тридцать восьмого колена, когда, собственно, лег на мраморную доску Вышекрут Ингварович, бывший некогда князем да княжество свое сменявший на шапку боярскую и привилеи[13], новым царем даденные.
Лег он не один, но с тремя женами любимыми, с собакой да наложницами.
Следом за отцом, память его почитая, отправился и Вышнята Вышекрутович, у коего жена уже была одна, зато холопок набралось с полдюжины, едва в телегу поминальную все влезли. После-то, видать, понявши, что для этаких похорон вскорости никаких подвалов не хватит, хоронить стали без телег и наложниц, разве что когда собаку любимую аль сокола отправят следом за хозяином. И ложились бояре, кто стар, кто зрел, а кто и вовсе младенчиком.
В гнезда тесаные.
На доски мраморные.
С мечами да с бронею. С золотыми платьями и драгоценностями. С книгами или иным скарбом, покойному дорогим. Ложились и лежали себе тихонечко, пока черное солнце их к жизни не воззвало.
Первым поднялся Вышекрут Ингварович.
Сел.
Шеей крутанул, которая и захрустела. Прошедшие столетия иссушили плоть, но сие Вышекрута не остановило. Зову последней из рода повинуясь, он сполз с доски, а следом потянулись и жены, и наложницы…
Во дворе стало людно.
– Давай! – голос этот пробился сквозь гул пламени, которое объяло мертвецов, да и сползло, бессильное причинить им вред. Оно уже прошлось по двору, тронуло и конюшни, и амбары, и птичий двор, испепелив пару дюжин оживших кур.
Прошлось по умертвию-кобелю, сорвавшемуся с цепи.
Обратило в прах четверых упыриц, в которых превратились холопки, да и погань-драугра не пожалела. Вот только древние Вытятичи оказались не по силам огню. Вышекрут поднял тяжеленный топор, коий служил ему верой и правдой при жизни, да рассек огненную струю. Поднял щербатый щит, и полыхнуло от него силой, которая разметала остальных мертвяков.
– Миша, уходи! – крикнули из распахнутых ворот. – Сейчас мы…
Ректор Акадэмии покачал головой. Уйти? Да, самое разумное было бы, да только… он вдруг ощутил безмерную усталость, такую, что хоть сам шею под топор подставляй. И не в теле – душа опустела.
Он поднял щит, принимая на него сырую мертвую силу.
Мертвец оскалился.
Зашипели жены.
Змеями скользнули наложницы, подбирая клинки… и замутило, закрутило… они выходили когда по одному, когда и стаями. Не брели слепо, не крутили головами, пытаясь уловить живое тепло. Нет, их глаза, напоенные силой последней жертвы, самой большой, на которую лишь способен человек, горели черным пламенем, гневом неизлитым.
– Купол! – Михаил крикнул, надеясь, что будет услышан, что те, кто пришел с ним помощью и поддержкой, не станут спорить.
Эту заразу нельзя было выпускать.
Мертвец раззявил пасть.
Смеется?
Он, лишенный памяти, но не разума, наполненный чужим гневом и единственным желанием – убивать, был страшен. Но Михаил от страха отмахнулся.
Ему ли бояться?
Нет.
Отбоялся… когда понял, что старший братец будет жить.