Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 72)
Нос круглый. Щеки тоже круглые, румяные. Глазища-плошки. Ресницы длинны, коса до самое земли… оскалилась девка и ввысь потянулась. Вширь тоже потянулась. Мамочки родные, дак это ж я стою!
– Помогите! – закричала она моим голосом да вперед кинулась, стало быть, к людям, голося, что оглашенная. – Помогите!
– А и вправду, помочь надо, – молвил Еська с забору скатваясь. И штаны свои подхватил, подцепил. – Открывай, Зослава… мало ли, как оно…
Уговаривать меня нужды не было.
Ворота я распахнула и, сунувши пальцы в рот, свистнула. Оно, конечно, девке сего уметь не положено, ибо срамно и курам на смех, но я научилась, когда еще малою была и с хлопцами спорила, кто сильней, кто быстрей и кто плюнет дальше.
Плевал у нас лучше прочих Тишка.
И свистел он знатно, с переливами. Меня-то простому свисту научил, которого куры полохались.
Жаль, сгинул он, застудился, после баньки ледяного квасу хлебанувши. А может, и до того сидела во внутрях хвороба. Сгорел за два дня, и не помогли ни настои бабкины, ни припарки, ни иные…
Рыбняк на свист мой повернулся и, взвизгнувши, юбки подхватил. Да так, паскуда, задрал, что прямо до самого заду.
– А ничего у тебя ноги, – сказал Еська, добавивши: – Если не врет.
Врет он там аль не врет, но догоню и все волосья повыдергиваю! Вздумал честную девку перед людями позорить!
Я за рыбняком и кинулась.
Над головой просвистел огневик да, на землю плюхнувши, погас. Зато с земли поползли твари шустрые да мелкие… захрустело чтой-то под ногами.
– Помогите! – голосила тварь.
И руки заламывала.
– Поможем! – Архип Полуэктович рученькой взмахнул, и голова твари покатилась по улочке, подпрыгваючи. Тело постояло, кровью зеленой плюская из шеи обрубленной. – А ты чего выскочила? – Архип Полуэктович рыбняка толкнул, тот и повалился. Стоило землицы коснуться, и сполз морок. Не девка лежала в пылюке, не юноша распрекрасный, но тварюка со шкурой зеленою, мелкой чешуей та шкура покрыта. Одежа гнилая. Из старых порт лапы торчать навроде лягушачьих, с перепонками, да подергиваются.
– Так я… того…
– И этого. – Архип Полуэктович головой покачал. – Когда ж вы, оглашенные, думать начнете?
И вновь рученькой махнул, только левой. И пронесся по улочке вихрь огненный, мелких тварюк сжигая. Заверещали они, и так, что хоть уши затыкай. Я б и заткнула, только не поможет, да и рученьки сгодятся. Этак, конечно, с огнем я не управлюсь, но…
– Чего встала?! Назад давай! Показывай дорогу.
Я только и кивнула.
И сглотнула.
Евстигней стоял за левым плечом наставника. Егорка не стоял, а скорей уж на плече этом висел… Емелька держался сзади… Кирей был.
Лойко с сабелькой.
Ильюшка без сабельки, но с прутиком тонким, который, мыслится, будет мало сабельки хужей.
А вот…
Зашипело. Загудело. Захлюпало влажно, будто кто по болоту бег. И от звука этого у меня прям мурашки по шкуре поползли. Архип же Полуэктович на звук обернулся и хмыкнул:
– От неугомонные… а все почему? Потому что тупые, как студиозусы. Учишь, учишь их, а в головах не светлеет…
И вновь рученьку поднял, огонь лютый выпускаючи.
Я ж словно ото сна очнулась.
И вправду, что застыла пнем соляным? Этак и сожруть, пока глазищами хлопать буду. Сердце неспокойно? Успокоится. Аль нет. Да только не тут успокаивать его надобно. И, к воротам воротясь, придержала их, молвила, как сие учила Люциана Береславовна:
– Будьте гостями зваными в доме моем, и станет он вам надежей да защитой…
– Ишь ты! – Архип Полуэктович, не оглядываясь, огненного шару кинул да и попал аккурат в мерзопакостного вида старушку, которая в тени плота будто бы ковырялась. Бухнуло. Плюхнуло. И не стало старушки… – А ты, Люцианушка, растешь.
– Стараюсь.
Она вышла из хаты хозяйкой. Оглядела двор. И глаза потемнели, а сие значило, что переживает Люциана Береславовна крепко. Мне ажно жалко стало. Я-то с переживаниев и покричать могу, и поплакать, а боярыням сие невместно. Вот и душат слезы в себе, а оные, неизлитые, тяжестию немалой на сердце навальваются.
– Еще подойдут. – Архип Полуэктович ответил на незаданный вопрос. – Хотят пока пару-тройку сюрпризов гостям нашим оставить…
Она кивнула медленно и важно, мол, понимаю и сама сие знала, а что переживалось, так те переживания примерещились, не иначе.
Я вот села.
Я не боярыня.
И сердце в грудях колотится птицею. И в роте сухо, что выжжено… и Еська, рядом присевший, по руке гладит, успокаивает.
Живой.
И живым вернется. Рыбняк? Что рыбняк… вон, Архип Полуэктович с рыбняка голову снял и на мгновеньице даже не остановился. Арей-то, может, и не так силен, да и в нем огню хватит, чтоб и с рыбняком управиться, и с кикиморою, и с…
– На вот, – Щучка поднесла ковшик с водой, – выпей…
И сама рядышком присела, сховалась, только все одно ей любопытственно, шею тянет, глазищами зелеными на Еськиных братьев зыркает.
– Что… – Егор к оградке прилип, стоит, качается, глядит отчего-то на меня, – со мною будет?
– А мне откуда знать? – Архип Полуэктович тоже водицы принял. Ему Люциана Береславовна самолично поднесла ковшик резной. – Я не гадалка…
Пил он жадно.
И ковшик – хороший такой ковшик, на треть ведра, – осушивши, головой мотнул. Фыркнул. И, ковшик над головой поднявши, перевернул, язык высолопил, каплю ловя.
– Но я же… я ее убил.
– Кого он убил? – Люциана Береславовна ковшик отобрала и, Щучке протянув, велела: – Принеси. В сенях ведро стоит.
– Не надо. – Архип Полуэктович отряхнулся. – Сидеть нам тут долго. Воду беречь надобно. А убил этот олух Марьяну Ивановну.
– Надо же…
Мне показалось, что Люциана Береславовна на Егора с немалым уважением глянула. Я же только роту закрыла, а то и вправду этак попривыкну, буду ходить да мух ловить.
– Я… я не специально… она меня… убить хотела… она и других… она…
Он рукой махнул и сполз на землю. Сел, глаза прикрыл.
– Делайте что хотите, – сказал тихо.
– А я… женился, – в тишине голос Еськи прозвучал громко и до того бодро, что прям тошно стало.
Глава 25. Где война воюется и всякие непотребства творятся
– Фролушка…
Этот хриплый, чуть надтреснутый голос раздался за спиной. И Фрол Аксютович только и успел, что отступить, пропуская клейкую полосу языка. Привычным жестом руку выкинул, спуская огонь, и матерая кикимора заскулила, разом утрачивая былую прыть.
Кикимор было много.
Ползли с болота, что молодняк, на первую осень перелинявший, со шкурой мягонькой, только-только зеленеть начавшей, что матерые, костяными гребнями да бронной чешуей обзаведшиеся. Эти были глазасты и быстры, хитры звериной хитростью. Они искали тени, забивались в самые малые, сродняясь с ними. И сидели, не шевелясь, не дыша, готовые кинуться на добычу.
Языки у них длинны и остры.
Когти-ножи. Зубы-крючья. И радоваться надо бы, что далеко болота. В воде у человека против кикиморы шансов мало.
– Фролушка, – голос не исчез.