Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 70)
– А может, – Еська огневика сотворил, – спалить тебя к Моране?
– Ш-шутишь… – Как всякая нежить водная, огонь он не жаловал.
И попятился.
И вновь вихрем обернулся… и сгинул, как не бывало.
– Вот так-то, Зослава, – произнес Еська, огневика убирая. – Веселая у нас ночка будет.
Я на солнце глянула. До ночи еще прилично оставалось, а наши…
Егора подняли.
Схватили за шкирку и подняли, будто он, Егор, вовсе кутенок. Тряхнули. И осведомились хорошо знакомым голосом:
– Почто, студиозус, старушку убил?
– Я… – Егор с трудом, но обрел опору под ногами. Не падал он исключительно потому, что рука, за шиворот держащая, благоразумно этот шиворот не выпускала. – Я не хотел…
Он облизал губы.
Мор молчал.
Затаился?
И верно… небось с наставником ни одна нежить связываться не пожелает. Он же, Егора отпустивши, под локоток подхватил.
– А главное, как ты, недоучка, это сделал-то? – В голосе Архипа Полуэктовича не было гнева или раздражения, но лишь искреннее любопытство.
– Помогли, – ответил Егор, надеясь, что сейчас его не станут спрашивать, кто помог и как. А там уже, глядишь, обретет Егор ясность рассудка и придумает отговорку правдоподобную.
Если останется, кому отговариваться.
– Тут… – он сам вцепился в крепкую руку наставника, – тут… падальщики…
– И не только. – Архип Полуэктович удивленным не выглядел. – А потому, бестолочь ты моя ненаглядная, подбери сопли и давай ноженьками раз, и два… и три, и четыре… скоренько, скоренько… не заставляй себя ждать.
И лицо Егору отер жесткой тряпкой. Егор только головой мотнул, от этакой милости уворачиваясь.
Жив.
Все еще жив.
Он осознал это и рассмеялся, а от смеха едва не упал, и упал бы, если б не лапища наставника, который, этакое веселье видя, только головой покачал.
«Осторожно, – прошелестело в ушах. – Вивернии чутки…»
Дорогу Егор не запомнил.
Шел куда-то.
Ноги переставлял. А когда забывал, то его попросту волокли. Нет, он честно хотел идти быстрее, но тело не слушалось. Оно было неудобным, это тело, и без него – шальная мысль – Егору было бы легче.
А потом был бег.
И кажется, кто-то кричал.
Громыхнула грозовая плеть. Пламя выплеснулось, сметая с пути крыс-падальщиков.
Визг.
И крики.
И солнце, вдруг потемневшее будто бы. Оно замерло над самой головой Егора, такое большое, грузное, того и гляди рухнет на макушку. Покачивается уже. И Егор присел, прикрывая голову руками. Какая-то часть его понимала, что солнце не способно упасть с небосвода, но другая, мерзковатая и трусоватая, заходилась в крике от ужаса…
И когда голос сорвался, солнце исчезло.
Подаренный сонницей камень нагрелся, предупреждая о гостье. И Арей положил руку на пояс, показывая, что готов ко встрече.
– Надо же, до чего грозен… – Этот мягкий голос обволакивал, зачаровывал. Его хотелось слушать и слушать, и если бы не уголек в руке, Арей бы заслушался. – И не стыдно тебе? На невинную деву с ножом…
Она вошла через ворота, которые еще недавно – Арей точно помнил – были заперты. А теперь вот стояли нараспашку, а тяжеленный брус-засов валялся на земле. Босая девичья ножка на него наступила.
– И зачем ты вернулась?
– За кем, – поправилась невеста. – За тобой, суженый мой…
Она была боса.
И нага.
И наготы своей не стеснялась, если вовсе была способна испытывать стеснение. Она шла, ступая мягко, пробуя ножкой землю, будто сомневаясь, что выдержит та вес ее тела.
– И зачем я тебе понадобился? – Арей руку с рукояти не убрал.
– Как зачем? – Она остановилась в трех шагах. – А свадебку играть?
– С тобой?
– А чем плоха? – Невестушка повернулась боком, изогнулась, провела ладонями по бедрам. – Что кривишься, женишок? Другим вот по нраву…
– К другим и иди.
– Уже сходила. – Она ковырнула коготочком в зубах. – Один горьковат… остальные – и вовсе пустышки… потом выпью. А ты… ты сладенький.
Она это пропела и перетекла, оказавшись вдруг рядом. В лицо пахнуло медом лесным и травой свежескошенной, а еще душком кисловатым. Так бочки старые, немытые пахнут.
– Не кривись, дорогой… стерпится – слюбится.
– Иди отсюда. – Арей руку убрал, все же сталь сталью, но магия верней. Он сотворил маленького огневика, и нежить поморщилась.
– Злой ты… а я, может, с добрыми намерениями… со всей душой к тебе… я, может, помочь желаю… – Из глаза выкатилась слеза, которую нежить смахнула мизинчиком. – А ты меня… не любишь.
– Не люблю, – согласился Арей.
– Что ж… переживу. – Она вдруг усмехнулась, и в улыбке этой показала все зубы. – Мы обе переживем… к слову, моя сестрица говорила, что тебя сразу сожрать надо, но я была против… да…
– Ценю.
– Возьми. – Она протянула руку, в которой лежал длинный рыжий волос. – Вам пригодится. А книгу эту сожги, как закончишь.
– Откуда…
Она пожала плечиками.
– Тянет от тебя древней волшбой, – призналась тварь. – А она не бывает безопасной… папочка наш…
– Не твой.
– Мой, человек. – Она отряхнулась и переменилась. Нет, не исчезла нагая боярыня красоты удивительной, но ныне в красоте этой, в каждой линии тела мягкого сквозило что-то этакое, нечеловеческой природы. – Вы беретесь о нас судить, зная лишь сказания и легенды. Мы спали, мы очень долго спали… мы обессилели в этом сне, когда он призвал нас. Он дал нам тело. И поделился душой…
– Собственных дочерей.
– И что? Он любил их, а потому желал добра… мое тело болело. Кровью кашляло. А у моей сестрицы отказывали почки и легкие. Она мучилась болями, с которыми ваши целители не способны были справиться. Что же касается душ, мы их не поглощаем. Я и есть Любляна. Только немного иная.
– Зачем ты…
– Хочу, чтобы ты понял. – Тварь больше не улыбалась. – Она любила тебя. Глупое детское чувство, в котором больше фантазий, чем правды. Но я берегу это чувство, как и любое ее. Мы сами не способны испытывать эмоций, потому и ценим чужие. А еще она очень любила отца… как и ее сестра… моя сестра… мы уйдем. У нас есть еще кое-какие дела в столице.