Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 37)

Вот и она нагнулась.

Сама ж глядить с усмешечкой, мол, чего теперь-то скажешь?

– Ты… – Фрол Аксютович на меня глянул да, шагнувши к Люциане Береславовне, за рученьку вцепился. – Пойдем. Поговорим.

– Пойдем… когда я говорить не желала? Со всем удовольствием… поговорим…

А я осталась с колечком да посеред трав разложенных, на которых роса уже высохла на солнце, а значится, и силу свою они с большего поутратили.

– Люциана, что ты творишь!

От же, недалече отошел. Не хватило то ли выдержки, то ли розуму. Туточки болото, а на болоте каждый звук летит далече. У меня ж и слух хороший.

– Что я творю, Фрол? – А наставница спокойна, что озеро, бурею готовое разразиться.

– Это ты мне скажи… тебя не должно здесь быть!

– А я есть.

– Зачем?

– Боишься, что под ногами мешаться стану? Или думаешь, что я это? Ну же, скажи, Фролушка, что меня подозреваешь? Это ведь кто-то из наших… только выбор невелик, да? Я или Марьяна… Архипу эти игры ни к чему. Тебе…

Я поднялась да колечко погладила. В нем дело, а не в болотное водице. И если оставила его Люциана Береславовна, если доверила мне этую разговору, стало быть, так и надобно.

– И вот удивительно мне, отчего ж меня сразу не пригласили?

– Дура ты…

– Наверное… столько лет прошло… давно уже пора забыть, отпустить, а оно все ноет и ноет… правда?

Вздох тяжкий.

Будто бык о судьбе своей печалится. И от вздоху энтого прям слеза на глаз навернулась. На левый.

Правый, стало быть, к чужим страданиям не такой чуткий буде.

– Люциана!

– Не волнуйся, Фрол… не буду я тебе мешать. Закончим это дело и разойдемся. Меня в Бероярск кличут давно, в тамошнюю школу магическую для девочек. Афанасия Груздовна открыла при имении. Сироток собирает с магическим даром. Или не сироток, но тех, кто беден… иных холопок и выкупает… добрая она женщина. Тяжко ей со мною будет.

Это да, если добрая, то тяжко. Люциана Береславовна женщина хорошая, тепериче я это разумею, но вот норов у нее не сахарный.

– Значит, будешь с сиротами возиться?

– Буду… есть у меня одна мысль… если учить их с малых лет, а не как твою… красавицу…

И не евонная я. Или это она про Велимиру?

– Многого достичь можно… Акадэмия – это хорошо… буду тебе лучших отправлять, чтобы дальше постигали науку, пользу тем обществу приносили, – ровно так говорит, только у меня от ее голоса сердце перехватывает.

– Уходи.

– Гонишь?

– Да!

– Боюсь, это вне твоей компетенции.

– Люциана! Стой… давай поговорим по-человечески.

– Мы ведь и говорим.

– Как-то не так говорим.

– Ты злишься.

Жаль, не вижу этих двоих, да только мнится, что злость, ежели и была, перекипела давно. А ноне она страхом сменилась. И боялся Фрол Аксютович вовсе не за себя со студиозусами.

– Злишься, Фрол, – меж тем продолжила Люциана Береславовна, – и я понимаю. Я сама… столько лет потратила на глупое… я ведь тоже на тебя… злилась…

– На меня?

А от теперь он удивлен.

– Я ведь ждала, что ты найдешь, поможешь… прости, я не могу говорить о том, что было… тогда случилось… не по моей воле…

– А письмо?

Злость непросто изжить, так мне бабка сказывала. И ныне в голосе Фрола Аксютовича я услыхала остатки ее, лютой, темной, выпестованной пустыми ночами.

– Письмо… да, я его писала… и к тому человеку села сама… знала ли, где окажусь? Догадывалась. Не дура, чай… и кляла себя последними словами, только… мне казалось, я спасаю… всех вас спасаю… только все равно хотелось, чтобы и меня спасли. Но не думай, тут я за все расплачусь. И как бы оно ни повернулось… прости?

Я колечко повернула: не дело мне такие беседы слушать.

Арея я нашла у колодца.

Старый, с порушенным краем, он все ж сохранил воду сладкую и студеную, вот только ворот его заржавелый шел с натугою. С этаким воротом не всякий мужик сдюжит.

Арей тянул ведро.

Медленно поворачивал ручку, скрежетала цепь, на цепь накладываясь, звенели капли, срываясь с ведра, и оно, покачиваясь, ползло наверх. Арей подхватил его легко, одною рукой, потянул, ослабляя цепь.

– Хочешь? – Он перевернул ведро, и чистая, прозрачная вода полилась в другое, принесенное. – Тоже не спалось?

– Да.

– Ерема?

– И это… Люциана Береславовна приехала.

Арей кивнул:

– Видел. И Фрол с ней… то есть, не с ней, а… – Воду он пил из ведра, жадно, и не боялся рубаху замочить. Я глядела.

И думала.

То есть думала, что думаю, а в голове ж пусто было.

– Скоро начнется. – Арей ведро поставил. – Архип пошел… прогуляться… велел за ограду не выходить, но, может…

Он губы ладонью отер.

И руку протянул.

А я приняла. Как оно еще будет – поди пойми, да только дурное это дело – себя до сроку хоронить. Успеется… и пошли мы по улочке втроем. Я, Арей и ведро евонное, колодезною водой до краев наполненное. После-то он спохватился и ведро поставил.

– Когда вернемся, я в столице не останусь. – Он заговорил, только когда мы от нашее с царевичами хаты отошли изрядно. Тиха была деревня. Мертва. Стояли дома, не рушились едино чудом, а вот заборы, те развалились почти. И видны были в прорехах их дворы.

– Все равно жизни не дадут… поеду… к вам в Барсуки. Примешь?

– Приму.

Давно уже приняла.

– Я тут думал… поместье, которое твоей боярыне принадлежало… у нее ж никого из родни не осталось, а значит, продавать будут. Дорого не попросят. А у меня теперь деньги есть. Вроде бы…

Вот именно, что вроде бы и есть, а коль разобраться, то и нету, потому как осерчает царица-матушка за своеволие, и тогда добре бы шкуру целою сохранить, не то что деньги.