Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 39)
– Ты все продумал, кроме одного… она слышала наши клятвы. И перед лицом Божини ты мой муж. А наш сын рожден в законном браке. И даже если появятся другие, он – наследник… он… и не думай, что я стану молчать!
– Станешь.
Что-то зазвенело.
И упало.
– Если хочешь жить…
Мама плачет.
Никогда-то он не видел ее плачущей. Напротив, она и чужие-то слезы с трудом выносила.
– Это ты? – Она повернулась к нему. – Разбудили?
Он кивнул.
– Ничего. – Матушка отерла слезы. – Иди сюда, родной, дай обниму.
И обняла. Крепко-крепко.
Прижала к себе.
От нее пахло свечным воском и еще медом немного, травами всякими…
– Он на самом деле хороший… очень хороший… твой отец. – Она гладила волосы и целовала мокрыми от слез губами. – И любит меня… если бы не любил… пошел против всех… тайно, да… кто бы позволил взять магичку в жены? Ладно, пусть и целительницу всего-навсего, но магичку… у меня дар сильный… и у тебя есть… а он любил… и не слушай никого, ты законный сын… единственный законный… эта тварь виновата… появилась из ниоткуда… одурманила… мужчину легко одурманить… вот он и забыл, что любит нас… если ее не станет… все будет как прежде.
Сны причудливы.
Вьются дорогой-дороженькой, память бередят. От того не больно, нет. Боли он давно не испытывает, но странно лишь, как мог забыть он это свое прошлое.
И снова сон.
Сад при тереме.
Холод.
Осень на пороге. Рано пришла в этом году, так все говорят. Дожди зарядили, и его седмицу целую из покоев не выпускали. А в покоях скучно. Там книги одни, и те не сказки, а премудрые всякие трактаты о землях и их устроении. От этаких книг в сон тянет. Или не от них? Вон мамки и приснули. А он выбрался тихонечко, выскользнул в коридор, а оттуда в сад.
Дождь почти перестал.
Накрапывает помаленьку. Сладкий. Особенно если с листьев собирать. А листья пожелтели. Иные сделались алыми и яркими. И он решил собрать большой букет. Матушка обрадуется.
А потом ее увидел, женщину с огромной собакой. Она сидела на лавочке, где обычно устраивалась матушка, когда выходила в сад. Правда, при женщине не было ни мамок с няньками, ни служанок, ни охраны.
– Доброго вам дня, – сказал он, решивши быть вежливым.
Царю надо подавать пример во всем. И в том, что обхождения касается. Так саксонский наставник утверждал.
– И тебе доброго. – Женщина была красива.
До того красива, что у него дыхание перехватило. А вот собака – та уродливою казалась.
– Рад видеть вас в этом чудесном месте… – Он замер, не зная, что еще сказать, а потом протянул букет из листьев: – Примите в знак моей признательности…
Она рассмеялась.
Звонко так.
Хорошо.
А матушка утверждала, что смеяться громко – признак дурного тона.
– Ты и вправду интересный мальчик, как о том говорят, – задумчиво произнесла она. – Подойди поближе, пожалуйста… значит, ты и есть…
А имя и во сне ускользнуло.
– Знаешь ли ты, кто я? – спросила она, перебирая осенний букет.
– Нет.
– Я – твоя царица… скоро стану.
– Не станешь. – Он вдруг вспомнил все, что слышал от матушки, и не только от нее. И каким-то своим детским, но все же безошибочным чутьем понял, что именно эта женщина и есть причина материных слез. – Мама будет царицей. А я царем.
– Неужели?
Он тогда не умел распознавать оттенки. И удивление женщины принял за чистую монету.
– Да. – Он вскинул голову и осмелился заглянуть в темные ее глаза. – Я буду царем!
– И что ты сделаешь?
– Прикажу тебя выслать.
– За что?
– За то, что ты заставляешь маму плакать…
Ее пальцы, такие невообразимо тонкие, скользнули по его волосам, и от прикосновения этого повеяло холодом.
– Это не я, мальчик мой… это не я… я бы не хотела, чтобы кто-то, пусть и твоя мама, из-за меня плакала.
– Тогда уезжай!
– Я бы уехала, если бы было мне куда ехать.
– А тебе некуда?
Она покачала головой:
– Некуда. – Слово-эхо исчезло в дожде. – Но не печалься. Все мы… заложники своей судьбы. От нее не уйдешь, а если и захочешь изменить, то… к лучшему оно редко выходит.
Она замолчала и молчала долго, так ему показалось. Дождь усилился. Капли его скользили по широким листьям и по темным волосам женщины, по меховой накидке, которая не промокала – зачарованная? По сукну его кафтана. И драгоценные камни меркли в осенней серости.
– Послушай меня, мальчик. – Она заговорила, когда где-то далеко раздался гром. Волглый. Осенний. – Передай своей матушке то, что я сейчас скажу. Пусть уезжает. Сама. Пусть возвращается к мужу, о котором она, наверное, забыла. Пусть попробует научиться жить. Это сложно, но возможно.
Он слушал.
Он знал, что скажет это все матушке и что та разозлится. А букета, чтобы смирить ее гнев, у него больше не было.
– Она ведь не на улицу уходит. Супруг ее славен. Сама небедна. И роду хорошего… пусть забудет обо всем, что здесь случилось. И ты… ты тоже, милый мальчик, должен забыть.
– О чем?
– Тебе не стать царем. Ни завтра. Ни послезавтра… никогда… у тебя будет другая судьба… и постарайся просто быть счастливым. Это не так и сложно на самом-то деле.
Память.
И матушкин гнев.
Блюдо белое, в стену кинутое, разлетается тяжелыми осколками. Матушка же говорит слово, которое он однажды слышал, но за повторение порот был розгами. Еще сказали, что невместно царю будущему этакое говорить.
– Тварь. – Лицо матушкино побелело. – Значит, не быть тебе царем? Так и сказала?
Он кивнул.
И подумал, что если они уедут, все будет не так уж плохо. На самом деле ему не очень-то хотелось царем становиться. Скучно это. То сидишь в тяжелом платье, ни вдохнуть, ни шелохнуться, только глаза пучишь, лицо тренируя. То книги скучные читаешь. То слушаешь матушкины наставления… нет, уж лучше он просто боярским сыном будет.