Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 36)
И еще комар над ухом гудит-заливается. От и встала я досветла. Поднялась. Еську перешагнула – он под утро вовсе умаялся, обнял подушку, подсунул ее под живот да и приснул так.
Дверь отворила.
Воздуху вдохнула студеного. Испарину со лба смахнула… этак я до конца практики и не доживу. Убивать не надо будет – сама уморюсь.
Огляделась.
Небо только-только заружовело. Предрассветным часом сон самый сладкий, а у меня – ни в одном глазу. И чего делать? А было б желание… сошла я со двора. Иные травы по росе собирать – милое дело, они в самое силе своей. Оно-то, разумела я, что нынешним часом одной ходить неможно, но… не будить же Еську? Я и со двора не выйду, туточки все заросло, вона, и подорожная трава есть, и тысячелистник, и ромашка зеленая, пахучая. И пупавку вижу с донником желтым…
Села я и стала рвать.
Приговаривая, как бабка учила, что, мол, не из баловства пустого, но за-ради дела полезного: так-то травы, глядишь, и обиды не затаят, сил не лишатся… рву и складываю на платке, том самом, поминальном, который ктой-то вчера во двор вынес да на лавку кинул.
Может, оно и неправильно, да… другого нема.
Сама не заметила, как песню завела, вполголоса, а все одно…
– Надо же, а голос у вас неплохой, – раздалось над головою. Я и села.
– Только репертуар оставляет желать лучшего. – Люциана Береславовна во двор вплыла лебедушкой. – Я, признаться, не любительница народного творчества… хотя, признаюсь, за душу берет.
– А… вы откудова?
– Откуда, Зослава. Иногда у меня создается впечатление, что учить вас – только время зря терять. Говорите правильно.
А рубаха шелковая, белехонькая, на вороте шитье красной нитью, на руках – тоже. И оденься она так в Барсуках, наши б спрашивать стали, кого хоронить барыня собралась, а тут ничего, мода, стало быть… летник алый из тяжелое парчи. Рукава длинные, широкими нарукавниками прихвачены, а на тех – алые камни переливаются.
– Травы собираете? Похвальное занятие… и все-таки, Зослава, почему вы отказались поступать на целительский? – Она полы подобрала и рядышком присела, огляделась и вытащила из травяных кудрей тонюсенький стебелек звездчатки. – Война – не ваше… оно вашей сути противно. А травы вам по душе. Вы их слышите…
И второй стебелек потянула.
На кой?
От уж вовсе трава бесполезная, сорная. В огород вобьется – никакой силой не выведешь. И ни сушить ее, ни парить, ни в венок вплесть, каждая девка знает, что травку эту с цветочками махонькими разлучницею зовут. Бывало, что иные норовили в венок соперницы вплесть тайком, особливо если венки парные. Глядишь, и разбегутся пути-дороженьки, освободится сердце от неправильное любови.
– Так… – Я плечами пожала, вспоминая свое поступление. – Оно ж… замуж я хотела. А серед целителей женихов нема…
– Резонно… и ректор наш подсказал, где они есть?
Я кивнула.
– А вы чего туточки…
– Я туточки, – передразнила Люциана Береславовна, – травы вот собираю… девочками есть кому заняться. Тем паче, что я к целительскому факультету отношение имею весьма опосредованное.
– Чего?
– Зослава! Опосредованное, то есть не приписана я к нему.
– А…
– Рот закрывайте, не то муха влетит… хотя… в ваш целый рой поместится.
– Злая вы, – вздохнула я и, незнамо с чего, пожалилась: – А у нас Ерема помер. Вчерась.
– Вчера, – поправила меня Люциана Береславовна. – Знаю. Архип сказал. И… мне очень жаль.
Тень набежала на белое лицо боярыни, что туча солнце закрыла.
– А теперь послушайте, Зослава, и внимательно. Это не ваша война. Женщинам на войне не место… я знаю, я была там. – И вдруг стало ясно, что не двадцать ей годочков и не тридцать, разом вдруг постарела Люциана Береславовна, и с того мне сделалось жутко. – Сейчас еще я могу вас вывести. Это нарушит чужие планы, но я устала… я слишком долго варилась в своей злости, поэтому и выварилась… одни кости остались. И если на этих костях что-то и вырастет…
Из стебельков звездчатки она принялась колечко крутить.
– Я выведу вас. Решайтесь. Никто не посмеет остановить. Я тоже кое на что способна… провожу к целительницам… там тихо… кому они нужны, гусыни глупые… Фрол задним числом перевод оформит, чтобы никто не придрался… пересидите…
– А вы…
– А я… женщинам на войне не место. Но приходится порой.
Она сплетала стебельки ловко, и колечко выходило хрупким, махоньким.
– Решайтесь, Зослава… есть мнение, что все мы здесь… расходный материал, если можно так выразиться.
– И вы?
– А я чем лучше других?
– Вы ж могли не приходить…
– Могла, – не стала спорить Люциана Береславовна и по колечку ладонью провела. Будто изморозью подернулись зеленые листочки, иней выступил на стебельках, а после и вошел в них, меняя самую суть. Была живая трава, а стало серебро. – Но… однажды я уже совершила ошибку. И не хочу повторять.
Вот и чего мне делать-то? Пущай силов у меня имеется, Божиня одарила, да только вот умения никакого, только и освоила, что огневики да щиты.
– Время, Зослава…
И вправду, уйду.
Не моя это война… а остальные? Кирей? Чего б ни задумал, исполнит.
Мой жених мертвый? Так он и вовсе радый будет, если случится ему сгинуть безвозвратно.
Арей?
Царевичи…
– Нет. – Я головой покачала. Неможно так с ними. Они вон Ерему потеряли, да и… как воевать, когда тот, с кем ты плечом к плечу стать готовый, вдруг исчезает поутряни. Небось и матушке моей боязно было на том поле проклятом, и батюшка, думаю, уговаривал ее возвернуться.
И дед.
Да не отступила она. И я не отступлю.
Люциана Береславовна лишь кивнула с видом таким, будто бы и не ждала от меня ответу иного. А может, и вправду не ждала. Колечко свое протянула.
– Наденьте, – велела. – И не снимайте. Здесь… старый узор… в старых узорах своя сила.
Я колечко этое и так, и этак крутила, а все одно узору никакого, окромя того, который Божиней сотворен в стеблях звездчатки, не узрела.
– А травы разложите. – Люциана Береславовна поднялась. – Глядишь, пригодятся, не сейчас, так…
– Что ты здесь делаешь?
Вот и правда моя, заявился Фрол Аксютович. И ноне не было в нем ничего от сказочного богатыря, каковым он народу предстал, равно как и от нашего декана.
Широкие порты.
Рубаха холщовая, перетянутая поясом из воловьей шкуры. На ем – хлыст скручен степной, таким, сказывали, умелый пастух волку хребет с одного удару перешибает. С другого боку – жезл костяной короткий с навершием из бурштыну. Запястья перехвачены полосами из толстое шкуры, а в полосах тех будто железные гвозди заклепаны. Или не железные? Вона, серебром поблескивают.
– Не рад меня видеть? – Люциана Береславовна косы за плечи перекинула.
А ведь просто плетены.
По-девичьи. И смешно было б, что баба этакого возрасту – в Барсуках иные уже внучек в девки выводют, – а косы, что девка плетет. Только не до смеху было.
– Ты не понимаешь, что…
– Не понимаю, – согласилась она и голову склонила.
А мне вот вспомнилась тетка Алевтина с ейною присказкой, что, мол, бабе надобно быть на иву подобное, гнуться пред силою мужской, да не ломаться.