Екатерина Лесина – Драконья кровь (страница 59)

- Надо поговорить с парнем.

- Надо, чтобы Джонни на них взглянул, - снимков становилось слишком много. Они грозили заполонить всю комнату. – Я думала над тем, что он сказал. Про болезнь. Если предположить, что знаменитое проклятье Эшби – это именно болезнь, которая каким-то образом поражает женщин… и детей? Возможно, что детей. Именно через… семенную жидкость.

Милдред очаровательно покраснела.

- Что заболевает и мать, и плод… хотя, конечно, не сходится. Матушка нашего Хендриксона умерла в весьма почтенном возрасте.

- От чего?

Она потянулась и подвинула к себе тощую папку, судя по всему с личным делом. Луке тоже почитать стоило бы, хотя, конечно, вряд ли там найдется что-то и вправду важное.

Пропустили же.

И блок в мозгах, и болячку эту.

У Луки засвербело между лопатками. А если… про болячку он пока только Боумену доложился. Пусть у него голова болит.

Спину Лука поскреб. Тишком.

- Что, страшно?

- Страшно, - он сел рядом. На полу неудобно. Жестковато. Хотя крепкий и не треснет под его, Луки, весом. – Если помрешь, то и хрен бы с ним. Рано или поздно все. А так, как эта… чтоб живой, но ни ногой, ни рукой. У меня приятель имелся. Как приятель. Знакомый. Так-то друзей немного…

Она смотрела. И слушала.

Редко какая женщина умеет слушать. Казалось бы, что тут сложного? Сиди и помалкивай, а вот тоже… Милли еще злилась, что он нормально рассказать был не способен, хотя Лука старался. Честно старался. А не выходило.

- Ему в одной драке спину перешибли. И так, что лучшие целители только и могли, что руками разводить. Мол, не лечится. Он в коляске потом… ноги выхудли. Сам злой стал. На всех обижался. И пил. Я бы тоже пил. Если бы так. И злой был. Но сейчас думаю, что ему еще повезло. Эта девушка, она и пить-то не могла, да… не хочу даже думать о таком.

- Джонни тебя смотрел.

Как и Милдред. И прочих, и сиделок в том числе. Будь болячка заразной, сиделки точно попали бы, но нет. Миссис Фильчер тоже была чиста. И значит, это не заразно, беспокоиться не о чем.

Вот только и шея уже чесалась.

И ноги.

И даже пятки.

- Это нервное, - Милдред дотянулась и погладила Луку, утешая. Даже стыдно стало, что его, этакого бугая, утешать надобно.

- И это нормально, - от Милдред сложно было спрятаться. – У каждого свой страх.

- А у тебя какой?

- Не знаю. Не задумывалась. Наверное, вновь… не суметь помочь. Оказаться на той дороге. И знать, что ты, возможно, выживешь, а… она нет. И я понимаю. Знаю, что всех спасти невозможно.

- Как и я знаю, что вряд ли подхватил эту… погань.

- Именно. Но разум – это одно, а эмоции – совсем другое. И вопрос лишь в том, что победит.

Лука поскреб ребра. У него явно побеждал не разум.

- Так вот… мне кажется, что кровь Эшби каким-то образом защищала от болезни. Позволяла ее сдерживать. Или вот, как у Уны. Болезнь была, но не принесла вреда, наоборот, Джонни сказал, что такая регенерация – это не совсем нормально.

Мысль была здравой.

Кровь, конечно, они возьмут и у всех, все равно нужно для подтверждения родства, но пока она отправится в Нью-Йорк, пока пройдет сквозь нутро той уродливой машины, пока результаты истолкуют, напишут отчеты… да, с Джонни оно всяко быстрее.

- Мне вот одно интересно, - Милдред уперлась кулаком в подбородок. – Почему миссис Эшби погибали. И почему другие оставались живы? Почему девчонка понесла от Саммерса, но все равно заболела. И главное, почему он все-таки не женился на мисс Уильямс?

В полночь Лука дал распоряжение.

Николаса Эшби следовало найти. Вопрос лишь в том, как…

Когда Уна заснула, Томас решился выйти. Хотелось есть.

И пить.

Но есть сильнее. Голод был таким, что мутило, а слабость накатывала волнами, будто это не Уна, а он болел.

Ночь.

И часы внизу отбивали время.

…это очень старые часы, - мистер Эшби стоит за спиной и присутствие его заставляет держать спину ровнее в надежде, что она будет достаточно ровной, именно такой, как и желает видеть спину мисс Уильямс. – Их привезла в приданое Патриция Эшби, Патриция Эшби, в девичестве Арлингтон. Их и розы. И сундук с золотыми монетами. А еще книги, которые достались ей, как старшей в роду, пусть и женщине. В те времена женщины не могли владеть имуществом. Они имели право передавать его от родителей к мужу.

- И правильно, - Берт смотрит на часы равнодушно.

А ведь красивые. Огромные. В два раза больше Томаса, а может, и во все три. Короб темного дерева украшен завитками. Циферблат – золоте блюдо. А цифры выполнены в виде животных. Есть и лев, и единорог, и даже дракон, под крыльями которого сомкнулись стрелки.

Покачивается маятник.

Что-то щелкает внутри.

- Папа говорит, что, если мамке дать волю, она все на платья спустит.

- Я знаю вашу мать, - мистер Эшби покачал головой, и в этом увиделся упрек. – Она весьма достойная женщина.

- Потаскуха, - Берт сплюнул под ноги. И Томас не выдержал, пихнул братца в бок. Что он такого говорит?

- Молодой человек, мне кажется, вы не имеете права говорить о вашей матери в таком тоне.

От ледяного тона спина Томаса стала еще прямее. И подбородок сам собой задрался. Только смотреть в такой позе оказалось неудобно, пришлось глаза косить.

- Ничего, - Берт смутился.

Слегка.

- Папка говорит. Папка знает.

- Боюсь, вы несколько преувеличиваете осведомленность вашего отца, а также его роль в благополучии вашей семьи. И будьте столь любезны, передайте ему, что, если он желает сохранить это благополучие, ему следует вести себя более осмотрительно и проявлять больше такта и уважения к своей спутнице.

Томас даже заслушался.

Часы стихли и все пропало. Только голод вернулся с новой силой. Рот наполнялся слюной, которую приходилось сглатывать, но ее становилось больше и больше. Того и гляди, Томас подавится.

Идиотская смерть.

Он обошел часы и придремавшего в холле полицейского, который встрепенулся, но, завидев своего, вновь прикрыл глаза. Спокойно.

И кого сторожить?

От кого?

Пахло розами. Такой вот едкий назойливый запах, от которого не избавиться, даже если с ног до головы натрешься любимым матушкиным мылом.

Запах вдруг исчез.

Это все память шалит. Возвращается, но уходит, будто девка, которой вздумалось поиграть с незадачливым ухажером. Знает, что никуда-то он не денется.

Влюбится и…

Вереница портретов.

Нет. Пустая стена. Портреты были раньше. Огромные полотна в золоченых рамах, и Томас еще подумал, что за деньги, которые за позолоту отданы, можно купить дом.

Или два.