Екатерина Кулёва – Пробуждение Камиллы (страница 7)
Каждую ночь ей снился он – мужчина со смуглой кожей и светлыми волосами. Он не говорил ничего нового, просто стоял и смотрел. Иногда улыбался – мягко, тепло, как будто знал о ней что-то, чего не знала она сама. Как будто видел в ней что-то, чего она давно перестала видеть.
Камилла просыпалась с ощущением утраты. Будто что-то важное ускользало сквозь пальцы, а она не могла понять – что.
Перед сном Камилла достала старый фотоальбом – тот, который хранила на верхней полке шкафа, куда редко заглядывала.
Детские фотографии. Вот она – маленькая, с хвостиками, беззубо улыбающаяся в камеру. Рядом – мама, молодая и красивая, с глазами, полными любви. Папа – ещё был с ними тогда, ещё не ушёл. Его лицо на фотографии казалось размытым, хотя снимок был чётким, – просто память стирала его, как стирает всё, что причиняет боль.
Вот сёстры – все четверо, собирают вишню на даче у бабушки. Эмма, уже тогда серьёзная, читает книгу. София показывает рожицы. Нина возится с котёнком. А она, Камилла, смотрит куда-то вдаль – словно видит что-то, невидимое другим.
«Особенная, – говорила мама. – Моя особенная девочка».
«Не от мира сего», – вздыхала бабушка.
Может быть, они были правы. Может быть, поэтому ей снятся эти странные сны. Храм с блестящими куполами. Мужчина с глазами, меняющими цвет, и голосом, похожим на музыку.
«Я ждал тебя очень долго».
Камилла закрыла альбом и положила обратно на полку. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. А между ними – её жизнь, которая ждала решения.
Тем вечером Камилла легла рано.
Она долго принимала прохладный душ, как будто хотела смыть с себя всё: пыль города Отчуждение, чужие взгляды, чужое равнодушие, и своё собственное, и прошлое, и боль. Потом надела любимую пижаму – муслиновую, мягкую, в мелкий цветочек, давно нуждающуюся в замене – и легла в кровать.
За окном город жил своей вечерней жизнью: где-то играла музыка из проезжающей машины, лаяла чья-то собачонка, шумные голоса и чей-то смех доносились снизу. Всё это казалось бесконечно далёким – как будто она смотрела на мир через толстое стекло, через которое слабо проходит звук и свет.
Камилла лежала и думала об Оксинье. О городке Спокойствие. О храме, который снился ей так часто в последние дни. О мужчине с необычным цветом глаз, произносившем слова, смысл которых ускользал от неё, но звучали они важнее всего, что она слышала за свои двадцать семь лет. Она не знала, чего хочет. Но знала, чего больше не хочет – этой пустоты. Этого молчания. Этой жизни, которая текла мимо неё, не касаясь, не затрагивая, как та мутная река на набережной.
Слёзы снова потекли по щекам – тихо, почти незаметно. Она не пыталась их остановить. Пусть. Пусть хоть что-то живое происходит в этой квартире, пропитанной одиночеством. Пусть хоть слёзы напоминают ей, что она ещё способна чувствовать.
Она вспомнила маму. Как та гладила её по волосам перед сном, когда Камилла была совсем маленькой, и говорила: «Всё будет хорошо, малышка. Засыпай. Сладких снов».
Камилла закрывала глаза и верила – потому что мама не могла обманывать.
Потом ушёл папа – ей было почти семь, и она не понимала, почему он больше не приходит, почему мама иногда плачет у окна, почему мир вдруг стал таким холодным и чужим. «Всё будет хорошо», – говорила мама, вытирая слёзы. И было. Как-то было. Мама справилась одна – вырастила четырёх дочерей, дала им образование, научила быть сильными.
Теперь Камилла понимала: «всё будет хорошо» – это не обещание. Это надежда. Хрупкая, ненадёжная, как первый лёд на осенней луже. Иногда – сбывается. Иногда – нет. Но надеяться – можно. Нужно. Иначе, зачем жить?
Веки становились тяжёлыми. Мысли путались, плыли, растворялись, как облака в вечернем небе.
Камилла вспомнила последний разговор с Софией – по видеосвязи, неделей раньше. София смеялась, рассказывала о работе, о знакомых, о новом исследовании. Её глаза светились тем особенным светом, который бывает у людей, нашедших своё место в мире.
«Ты тоже найдёшь, – сказала тогда София. – Свой путь, свою любовь, своё место. Я знаю».
«Откуда ты знаешь?»
«Потому что ты – особенная. Всегда была».
Особенная. Камилла усмехнулась в темноте. Она не чувствовала себя особенной. Она чувствовала себя сломанной.
Но где-то на границе сна и яви мелькнуло лицо – золотистая кожа, светлые волосы, глаза, в которых плескались зелёные и золотые искры. И улыбка – тёплая, терпеливая, полная чего-то, похожего на любовь. Но не такую, к которой она привыкла, – не жадную, не требующую, не условную. Другую. Ту, о которой она не знала, что бывает.
«Я жду тебя», – сказал голос, похожий на музыку.
Камилла провалилась в сон.
Глубокий. Тяжёлый. Как в детстве – в те ночи, когда горе становилось невыносимым, и сон был единственным спасением. Тот самый сон, который приходил к ней в самые тёмные и самые грустные ночи, – особенный, непроглядный, затягивающий в себя, как воронка.
Последнее, что она почувствовала – странное ощущение падения. Или полёта? Тело стало лёгким, невесомым, и где-то далеко-далеко что-то манило её – как песня или как голос, который звал её по имени.
А потом – ничего.
Только темнота.
И в этой темноте – запах мокрой земли и распускающихся листьев. Холод на коже. Капли дождя – настоящие, живые, такие, каких не бывает во сне.
И голос – далёкий, но отчётливый, похожий на мелодию, которую она слышала всю жизнь, но только сейчас узнала:
«Ты наконец пришла…»
Глава 2
Первое, что она почувствовала, – дождь.
Не тот жаркий ливень, который иногда обрушивался на город Отчуждение летом – внезапный, яростный, пахнущий раскалённым асфальтом и выхлопными газами. Нет. Этот дождь был другим. Мелкий, прохладный, невесомый – он касался кожи так осторожно, словно чьи-то пальцы перебирали невидимые струны на её лице. Каждая капля – отдельная нота. Каждое прикосновение – шёпот, обращённый к ней одной.
Камилла открыла глаза.
Над ней было небо – низкое, серое, затянутое облаками, похожими на старинное серебро. Не враждебное. Скорее задумчивое, как лицо человека, который давно ждал встречи и теперь не знает, с чего начать.
Она лежала на чём-то твёрдом. Скамейка? Камилла моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Да, деревянная скамья – потемневшая от влаги, с резными подлокотниками в виде переплетённой виноградной лозы. Странная скамья. Красивая. Такие не ставят на автобусных остановках и в городских парках. Такие вырезают вручную, с любовью, – для кого-то конкретного.
Вокруг пахло весной.
Не той весной, которую она знала, – формальной, городской, когда деревья зацветают, но никто не замечает, потому что все торопятся или слишком заняты. Здесь весна была настоящей – густой, влажной, первобытной. Пахло мокрой землёй, набухшими почками, молодой травой, которая только-только пробилась сквозь прошлогоднюю листву. И ещё чем-то неуловимым – чем-то, для чего не существовало слов, но что сердце узнавало мгновенно, как узнают давно забытый мотив песни.
Камилла села, и мир закружился на мгновение – мягко, как карусель, которая ещё не набрала ход. Она зажмурилась, пережидая головокружение. Виски пульсировали. Во рту стоял странный привкус – не металлический, как бывает после обморока, а скорее… цветочный? Как будто она долго дышала лепестками.
Потом медленно открыла глаза снова.
Улица.
Она сидела посреди улицы – широкой, мощённой камнем, отполированным тысячами шагов до матового блеска. По обе стороны тянулись дома – невысокие, двух- и трёхэтажные, прижавшиеся друг к другу, как дети, которые боятся потеряться. Среди них были и новые постройки – аккуратные, с черепичными крышами кирпичного цвета, – и старинные деревянные, с резными наличниками и цветастыми ставнями, которые, казалось, помнили ещё позапрошлый век. На деревьях – молодые, сочные листочки, блестящие от дождя, словно покрытые тонким слоем изумрудного лака. Недавно распустившиеся. Ещё нежные. Ещё не знающие ни палящего солнца, ни осеннего ветра.
Прохладный ветерок коснулся её кожи, и Камилла вздрогнула.
Она была в пижаме.
В мягкой муслиновой пижаме в мелкий цветочек – той самой, которую купила пару лет назад в торговом центре, не выбирая, просто схватив первую попавшуюся с полки. Босиком. Посреди незнакомого города. Под мелким весенним дождём.
«Это сон, – подумала она, обхватив себя руками. – Это должен быть сон».
Она ущипнула себя за руку – сильно, до белых следов на коже.
Больно.
По-настоящему больно.
Камилла встала на ноги, озираясь. Сердце колотилось так, будто хотело проломить рёбра и выскочить наружу. Колени подрагивали. Камни мостовой были прохладными и влажными под босыми ступнями – и это ощущение, такое простое и конкретное, пугало больше всего. Потому что во сне не чувствуешь, как мелкие камешки впиваются в кожу. Во сне не чувствуешь, как дождь стекает по шее за ворот пижамы. Во сне не чувствуешь этого озноба – настоящего, физического, от которого зубы начинают мелко стучать.
В нескольких шагах от неё стояла группа людей – и при виде них Камилла замерла.
Они были одеты… странно. Не по-современному. Девушки в длинных струящихся юбках – бледно-голубых, молочных, цвета увядшей розы – с вышивкой по подолу. Парни в рубашках с высокими воротниками, украшенных тонким орнаментом из переплетённых ветвей. Все выглядели так, словно сошли со старинной картины или собирались на какой-то праздник – торжественный и тихий, из тех, что празднуют не фейерверками, а песнями.