Екатерина Кулёва – Пробуждение Камиллы (страница 8)

Одна из девушек – невысокая, с вьющимися светлыми волосами и россыпью веснушек на переносице – посмотрела на Камиллу. В её взгляде не было испуга или брезгливости – только лёгкое удивление. Впрочем, ещё бы. Девушка в цветочной пижаме, босая, мокрая от дождя, посреди улицы – зрелище, скажем так, не из привычных.

Видимо, здесь готовилось какое-то выступление – или шествие, или торжество. Девушка с веснушками подошла и протянула ей что-то – аккуратно сложенное платье и пару туфель.

– Надень скорее, уже все переоделись… – пробормотала она, не глядя на Камиллу, словно та была частью их компании, просто немного опоздавшей. – Промокнешь же совсем. Хотя дождь вроде уже заканчивается.

– Где я?.. – прошептала Камилла, но девушка уже отошла в сторону, на ходу поправляя свою причёску, вплетая в волосы какие-то мелкие белые цветы похожие на ландыши, и что-то напевая себе под нос.

Люди двигались мимо – неторопливо, но целенаправленно, как ручейки, которые знают, куда течь. Никто не толкался. Никто не смотрел в телефон. Никто не прижимал к уху наушник и не говорил на ходу с кем-то невидимым. Они просто шли – по двое, по трое, – и между ними существовала связь, которую Камилла чувствовала физически, как тепло от костра. Они были вместе. Они были целым.

В городе Отчуждение люди тоже ходили группами – по утрам, вливаясь в потоки метро, по вечерам, рассеиваясь по торговым центрам. Но там каждый был сам по себе. Каждый – в своём пузыре. Каждый – на расстоянии вытянутой руки от ближнего и на расстоянии световых лет от его души.

Камилла поспешно натянула платье прямо поверх пижамы – руки дрожали, пальцы не слушались. Потом ловко сняла пижаму, вытащив верх из рукава платья. Аккуратно сложила её на вещи, которые оставила группа выступающих. Затем сделала несколько шагов вперёд по мокрой мостовой, и тут её взгляд зацепился за что-то в конце улицы.

Храм.

Он стоял на возвышении – деревянный, резной, с куполами, которые блестели даже в пасмурную погоду, словно были сделаны не из металла, а из застывшего солнечного света. Капельки дождя стекали по ним тонкими ручейками, и купола мерцали, как огромные капли мёда, подвешенные между небом и землёй.

Камилла перестала дышать.

Она знала это место.

Не по фотографиям, которые Оксинья присылала ей в мессенджере – маленькие, смазанные, снятые на бегу. Не по рассказам, которые подруга детства писала в километровых сообщениях: «Камилла, если бы ты видела наш храм весной! Купола горят, как свечки, а вокруг черёмуха – весь городок в белом!» Не по той единственной открытке, которую Оксинья прислала ей лет пять назад обычной почтой – с видом на резные ворота и подписью «Тебе бы здесь понравилось».

Нет. Камилла знала этот храм иначе – глубже, древнее, нутром. Она видела его во снах – тех самых снах, которые приходили в самые тёмные ночи. В снах, где она летела над незнакомым городом, и купола сияли внизу, как маяки. В снах, где она стояла у его стен, прижавшись щекой к тёплому дереву, и слышала пение – далёкое, многоголосое, от которого по спине бежали мурашки.

Это был город, где жила Оксинья.

Это было Спокойствие.

И в этот момент она услышала голос.

Словно не только ушами. Голос возник сразу везде – в воздухе, в дожде, в камнях мостовой, в каждой клетке её тела. Он не произносил слова – они переливались как ноты у музыкальных инструментов, или как река переливает воду через камни. Каждый звук перетекал в следующий, без пауз, без швов, как будто язык, на котором он говорил, не знал границ между словами.

– Оксинья будет петь в храме.

Камилла обернулась.

Он стоял в нескольких шагах от неё – там, где секунду назад никого не было. Просто возник из редких капель уходящего дождя и влажного воздуха – как мираж в пустыне, только этот был живым, из плоти и крови. Или казался таковым.

Он был высокий. Казалось, его фигура была создана по другим меркам – там, где рост измеряется близостью к звёздам. Стройность обманчива: под ней скрывалась мощь, не приобретённая в спортзалах, а унаследованная – отголосок чего-то более чистого и совершенного, чем человеческое тело. На нём была светлая рубашка – розоватая, словно тронутая рассветом, с длинными рукавами. Она намокла под дождём и прилипла к телу, очерчивая линии плеч, рук и мускулистой груди.

Но первое, что увидела Камилла, – его кожа.

Золотисто-смуглая. Она была не просто загорелой, а словно выкованной из расплавленного золота и остывшей под южным солнцем. Почти бронзовая, шелковистая, с тёплым матовым сиянием, она напоминала драгоценный металл, отлитый в человеческую форму. И светлые волосы – не русые, не пепельные, а цвета спелой пшеницы – падали на лоб мокрыми прядями. Этот контраст – смуглая кожа и светлые волосы – был таким необычным, таким неправильным по всем земным меркам, что у Камиллы перехватило дыхание.

«Как это странно, – мелькнуло в голове, – и как красиво…»

А потом она посмотрела ему в глаза.

И забыла, о чём думала.

Его глаза были… невозможными. Зелёные? Нет. Золотые? Нет. Они были и тем, и другим – одновременно и попеременно, как лесное озеро, в котором отражается то небо, то солнце. Цвет менялся с каждым ударом сердца, перетекая из изумрудного в янтарный и обратно, и в глубине этих переливов плескалось что-то – что-то древнее, что-то бесконечно терпеливое, что-то, что смотрело на неё так, как будто ждало этого мгновения дольше, чем она могла себе представить.

И он смотрел на неё – именно на неё, не сквозь – с чем-то, похожим на радость. Тихую, сдержанную, но такую глубокую, что она ощущалась почти физически, как прикосновение тёплого ветра.

– Ты, – выдохнула Камилла.

Она узнала его. Не разумом – разум бился в панике, отказываясь признавать очевидное. Она узнала его чем-то другим – тем, что живёт глубже рассудка, глубже памяти, в самом ядре души. Смуглая кожа, светлые волосы, глаза-хамелеоны – это было то самое лицо, которое мелькало на границе её снов. Тот самый силуэт, который она видела, проваливаясь в сон, – расплывчатый, далёкий, как звезда на рассвете. Только теперь он стоял перед ней – близкий, реальный, мокрый от дождя.

Он улыбнулся. Мягко, одними уголками губ – но в этой улыбке было столько тепла, что дождь прекратился, и показалось, стало на пару градусов теплее.

– Я.

Одно слово. Одна нота. И она прозвучала так, словно содержала в себе целую историю – длинную, древнюю, которая ещё не была написана. Его губы почти не двигались. Слова рождались где-то глубже – в горле, в груди, или, может быть, не в теле вовсе. Они просто возникали – как мысли, которые ты слышишь собственным голосом, хотя не произносил их.

– Как… Где я? Что происходит? – голос Камиллы звучал хрипло, по-чужому, словно она не говорила очень долго. Слова царапали горло.

Он не ответил. Вместо этого – чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, недоступному её слуху. И указал куда-то влево.

– Чтобы попасть к храму, тебе нужно перейти ту реку. Там есть мост.

Камилла посмотрела в указанном направлении. За домами, между кронами деревьев, опушённых молодой листвой, блестела вода – широкая, беспокойная и тёмная. Она услышала её – глухой рокот, ровный и древний, словно река текла здесь с начала времён и не собиралась останавливаться.

– Кто ты? – спросила она, поворачиваясь обратно.

Но его уже не было.

Только прохладный ветер. Только незнакомая улица. И запах – странный, тёплый, совершенно не вяжущийся с весенней сыростью. Пахло кедром и мёдом. И что-то ещё – как далёкий отзвук летнего дождя, тёплого, пахнущего нагретой травой.

Его запах.

Камилла стояла на месте ещё несколько мгновений, глядя туда, где только что был он. Воздух хранил отпечаток его присутствия – еле уловимый, тающий, как след дыхания на холодном стекле. Словно пространство запомнило его силуэт и медленно – нехотя – отпускало.

Безумие.

Полное, абсолютное, клиническое безумие.

Она стоит посреди незнакомого города, одетая в чужое платье, которое какая-то незнакомая девушка ей вручила – будто заранее знала о её появлении. Разговаривает с человеком, который растворяется в воздухе. И собирается перейти реку, чтобы попасть в храм из своих снов.

Камилла опустила взгляд на платье – и забыла о панике.

Оно было глубокого изумрудного цвета – того самого зелёного, который бывает у хвои в январе, у озера в горах, у глаз кошки в ночи. Мягкое, как весенняя трава. Лёгкое, как дыхание. По подолу тянулся тонкий серебряный узор – переплетённые ветви и листья, вышитые нитью, которая тускло мерцала даже в пасмурном свете. Идеальный размер. Идеальная длина. Словно платье шили специально для неё.

Камилла провела рукой по ткани. Шёлк? Нет, что-то другое – более плотное, но невесомое одновременно, как если бы ткань была соткана из лунного света и тумана. Материал струился между пальцами, отдавая едва уловимым теплом, и под её прикосновением серебряный узор на подоле словно ожил – на мгновение показалось, что листья шевельнулись.

Она никогда не видела ничего подобного. В городе Отчуждение носили практичные вещи – строгие офисные костюмы, джинсы, футболки с логотипами. Одевались, чтобы вписаться. Одевались, чтобы не выделяться. Одежда была бронёй, а не украшением. Там не было места для такой красоты – бесполезной, бессмысленной, ошеломляющей.