Екатерина Кубрякова – Петербургские дома как свидетели судеб (страница 15)
Мать, образованная дворянка, прячась от няни и прислуги, хранила запрещенную литературу, помогала эсерам, покупала продукты только у лавочников-социалистов. Отец разделял радикальные идеи жены, несмотря на то, что служил надворным советником и получал от «царя-вампира» ордена, которые разбрасывал по квартире, как ненужный мусор.
Маленький Лев же провел детство в опасной и конспиративной атмосфере своего любимого места для игр — между казармой, покойницкой и этой тюрьмой, в которой в те годы содержались, помимо неполитических преступников, участники революционного террора, поддерживаемые жившими на соседней улице Успенскими.
Позже тюрьма станет печально известна как место массового расстрела «врагов народа», куда в 1930-е годы станут свозить для исполнения приговора арестантов из других мест заключения города и области, а еще через 30 лет здесь разместится психоневрологическая больница с лечебно-трудовыми мастерскими. Сейчас здание снова используется как место заключения — следственный изолятор № 4, известный в народе как «Лебедевка», и пропускает 21 тысячу преступников в год.
Литература
«Военное ведомство мешает нам нелепыми требованиями. Так, когда городские организации… приискали частные квартиры для выздоравливающих или для легко раненных, военное ведомство заявило, что оно не позволяет размещать солдат маленькими партиями, а потому не допустит их пребывания на частных квартирах!.. В 3/4 5-го отправился осмотреть раненых, привезенных в больницу Марии Магдалины. Обойдя все палаты, нашел… все в полном порядке, уход тщательный и сердечный; из полутораста раненых не более 25 серьезных…
Серое утро при 7°… В 3/4 11-го поехал в больницу Марии Магдалины, куда прибыла вел. кн. Мария Павловна… Посещение продлилось до 3/4 1-го, причем великая княгиня осталась, по-видимому, довольна; действительно, чистота в больнице образцовая, уход за больными прекрасный»[60].
Именно эти палаты в числе прочих в годы Первой мировой войны показывал «руководству» (членам императорской семьи) бывший в это время городским головой граф Иван Толстой. И хотя высочайшие смотры проходили постоянно и успешно (Николай I давным-давно даже сравнил больницу с прекрасным домом), досаду солдат на размещение в палатах Эрнстрема вместо квартир можно понять. В 1910-х городские больницы все еще были жалким пристанищем бедняков.
Несмотря на то что здесь трудились светила своего времени (лейб-медик государя Арендт, лечивший, помимо императорской семьи, и Пушкина после дуэли; знаменитый хирург Николай Пирогов), пациентами почти век с момента основания в 1829 году были бедняки Васильевского острова, для которых ужас сулили и пребывание здесь, и выписка. «Вылеченных», не имевших ни одежды, ни работы, ни дома, было так много, что к концу XIX века помогать им начали благотворители.
Одной из благотворительниц была никому не известная вдова поручика Эрнстрема, Екатерина Карловна, решившая вписать в историю имя погибшего мужа огромным взносом в 20 тысяч золотых рублей (эту сумму можно сравнить примерно с 30 млн руб. сегодня), на которые в 1896 году построили эту палату для 20 больных. Единственным условием вдовы была установка именной таблички. Уже больше века она прославляет имя ничем не примечательного, забытого историей поручика. Сама же Екатерина, которой было тогда за 50, исполнив свой долг, вышла замуж за 28-летнего художника.
Сейчас больница является детской, в этой постройке располагается приемное отделение. Табличка «Палаты Эрнстрема», хоть и не отражает нынешнее назначение помещения, все еще, словно охраняемая призраком вдовы поручика по старому уговору, висит на своем месте.
Литература
«Есенин появился в Петрограде весной 1915 года. Он пришел ко мне с запиской Блока. И я, и Блок увлекались тогда деревней…
Стихи он принес завязанными в деревенский платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Мы целовались, и Сергунька опять читал стихи. Но не меньше, чем прочесть стихи, он торопился спеть рязанские «прибаски, канавушки и страдания»… Застенчивая, счастливая улыбка не сходила с его лица. Он был очарователен со своим звонким озорным голосом, с барашком вьющихся льняных волос, — которые он позже будет с таким остервенением заглаживать под цилиндр, — синеглазый. Таким я его нарисовал в первые же дни и повесил рядом с моим любимым тогда Аполлоном Пурталесским, а дальше над шкафом висел мной же нарисованный страшный портрет Клюева. Оба портрета пропали вместе с моим архивом…
Есенин поселился у меня и прожил некоторое время. Записками во все знакомые журналы я облегчил ему хождение по мытарствам.
Что я дал ему в этот первый, решающий период? Положительного — только одно: осознание первого успеха, признание его мастерства и права на работу, поощрение, ласку и любовь друга. Отрицательного — много больше: все, что воспитала во мне тогдашняя питерская литература: эстетику рабской деревни, красоту тлена и безвыходного бунта…
Но была еще одна сила, которая окончательно обволокла Есенина идеализмом. Это — Николай Клюев.
Религиозно-деревенская идеалистика дала в нем, благодаря его таланту, самый махровый сгусток. Даже трезвый Брюсов был увлечен им.
Клюев приехал в Питер осенью (уже не в первый раз). Вероятно, у меня он познакомился с Есениным. И впился в него. Другого слова я не нахожу для начала их дружбы… Будучи сильней всех нас, он крепче всех овладел Есениным. У всех нас после припадков дружбы с Клюевым бывали приступы ненависти к нему»[61].
В этот дом, в квартиру № 8, поспешил с запиской от Блока 20-летний Сергей Есенин, только что приехавший в Петербург. Кумир Сергея, Александр Блок, к которому молодой поэт отправился прямо с вокзала, с первого взгляда на новичка безошибочно понял, в чьем обществе «певец русской деревни» найдет поддержку и вдохновение. Обливавшемуся потом от переизбытка эмоций от встречи с первым в его жизни настоящим поэтом Есенину Блок вручил рекомендательное письмо:
«М.П. Мурашову. 9 марта 1915. Петроград.
Дорогой Михаил Павлович!
Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и вы лучше, чем кто-либо, поймете его.
Ваш А. Блок.
Р. Б. Я отобрал 6 стихотворений и направил с ними к Сергею Митрофановичу. Посмотрите и сделайте все, что возможно»[62].
Рекомендация предназначалась одновременно двум друзьям — поэту Сергею Городецкому, жившему на Малой Посадской, и писателю Мурашеву, часто посещавшему квартиру друга.
Акмеист Городецкий, один из основателей «Цеха поэтов», знаток фольклора, тяготел в то время к «чистому», народному творчеству.
Услышав стихи нежданного гостя, Сергей сразу почувствовал родственную душу и восхитился гением «крестьянского» поэта, его появления в литературном мире он так ждал.
Радушное знакомство с Городецким в этих стенах в тот же день переросло в дружбу, скрепить которую Сергей решил немедленным приглашением молодого Есенина поселиться у него. Помимо жилья, Городецкий снабдил юное дарование полезными знакомствами — лично рекомендовал его издателям, устраивал вечера и чтения, привлек к организации собраний литературно-художественных обществ «Страда» и «Краса», регулярно проходивших в его квартире в этом доме. Собрания эти, посвященные обсуждению русской старины, народного творчества, песен и былин, посещали Репин, Шаляпин, Рерих, Бальмонт. Из окон этого дома нередко доносился голос Есенина, читавшего свои стихи и певшего частушки под гармошку.