Екатерина Кубрякова – Петербургские дома как свидетели судеб (страница 17)
Литература
«Не один десяток лет он был моим гидом по книжной вселенной… Действие всегда происходило в его квартире 88 дома 22 по Гулярной улице. Непосвященных усаживали за стол, хозяин подходил к заветному шкафу, где хранились рукописи, автографы, письма, принадлежащие едва ли не всем крупным именам отечественной литературы. Можно было начать с любого автора, но хозяин придерживался строгой методики, считая, что лучший путь — это строгое движение от буквы А к букве Я. Особенность этих увлекательных литературных странствий состояла в открытии и переоткрытии имен писателей и поэтов, запрещенных властью и потому незнакомых послевоенным питомцам средних школ и технических вузов… Я лично дошел до буквы М. Мои литературные университеты закончились на картинах жизни и творчестве поэта Осипа Мандельштама. Моисей Семенович простил меня, а я себя — нет!»[70]
В этот дом в 1950-х годах спешил 20-летний студент электротехнического института, а позже — известный социолог Борис Фирсов. Какой же интерес мог иметь юный электрофизик в вечерних посиделках у знаменитого на весь Петербург коллекционера-библиофила 50-летнего Моисея Лесмана?
Лесман, хранивший в этих стенах бесценное собрание автографов Блока, Гумилева, Ахматовой (с которой он, к слову, был хорошо знаком и часто беседовал, иногда записывая впечатления от разговора на манжетах собственной рубашки), грамоты с подписями Екатерины II и Павла I, письма Распутина, первые и редкие издания Пушкина, Грибоедова, Достоевского, рукописи XVI века, картины… Этот самый Лесман, для которого лучший отдых — обновление собственной многотысячной библиографической картотеки, не был ни снобом, ни затворником.
Напротив, гостеприимный хозяин и остроумный собеседник с утра до вечера принимал здесь многочисленных гостей, засиживавшихся иногда до 4 часов утра, особенно интересуясь молодежью и людьми, далекими от литературных профессий, которые, будучи врачами, рабочими, инженерами, тяготели к искусству, избирали себе любимого писателя или эпоху и проделывали огромный путь, часто из других городов, чтобы познакомиться с коллекцией Лесмана и послушать его увлекательные рассказы. Он понимал их, ведь и сам был по профессии вовсе не филологом, а музыкантом, и имел постоянное место работы в концертных бригадах, посвящая своему увлечению, которое стало призванием всей его жизни, лишь свободное от гастролей и выступлений время. Впрочем, к коллекционированию Моисей всегда относился серьезно, книги начал собирать еще будучи школьником, а в 30 лет вступил в секцию библиофилов при Доме ученых, тесно сотрудничал с музеями и букинистами, выступал и экспонировал свое собрание на литературных мероприятиях.
Первые библиотеки Лесмана были утрачены, 7000 книг, собранные к началу Второй мировой войны, пришлось оставить в осажденном Ленинграде, забрав с собой в эвакуацию на Урал лишь самые ценные рукописи. Вернувшись в 1945 году в пустую квартиру с обвалившимся потолком, сквозь дыру в котором падал снег, Лесман начал работу над своей коллекцией заново. В этом доме он проведет 40 лет своей жизни в оклеенной синими обоями, разгороженной надвое комнате коммунальной квартиры, оставив после себя бесценное собрание в 11 000 томов, часть которого благодаря вдове коллекционера Наталье Князевой хранится сейчас в музее Анны Ахматовой и в Пушкинском Доме.
«Не было в Ленинграде библиофила, который не поднялся бы хоть раз по лестнице старого дома на Петроградской стороне, не вошел бы в дверь с табличкой «Охраняется государством». Те, кто хотел познакомиться лишь с бытом «знаменитого коллекционера», уходили разочарованные и уже не возвращались никогда. К счастью, таких были единицы. Остальные не замечали ни высокого этажа, ни узкого коридорчика, ни потеков на потолке. Зато уносили в памяти нескончаемые разговоры о поэзии, людях, книгах. И возвращались. И снова встречал их приветливый свет настольной лампы с цветными глазками-стеклышками, старый могучий «Бехштейн», чугунный Пушкин каслинского литья, уютно спящий на бюро кот, сам хозяин неизменно в белой сорочке с галстуком и, конечно, книги.
Кто только не сиживал вокруг стола в «синей гостиной»… Мгновенно на стол выставлялось все, что было в доме съестного… и вот уже хохот, «байки», анекдоты перемежаются с разговорами о музейных делах… Тут же надрывается телефон: «Моисей Семенович, где издавался альманах такой-то? Моисей Семенович, у кого был псевдоним такой-то?… «Даже я, за многие годы совместной жизни привыкшая к этому стилю, иногда не выдерживала: «Это не дом, а проходной двор!»«[71].
Литература
«Мы входим в Знаменскую церковь. Возле клироса жмутся какие-то тени. Мы подходим ближе, шаги наши гулко отдаются в промерзлой тишине. Я вижу: это старухи — нищие, закутанные в рваные платки и шали. Наверно, они спрятались тут в надежде согреться, но тут еще холоднее, чем на улице.
— Подождите меня, — шепчет Гумилев, — я пойду поищу священника.
И он уходит. Я прислоняюсь к стене и закрываю глаза… Мне становится страшно.
Слишком тихо, слишком темно здесь, в этой церкви. От одиноко мерцающих маленьких огоньков перед иконами все кажется таинственным и враждебным…
Мне хочется убежать отсюда. Я стараюсь думать о Лермонтове, но не могу сосредоточиться.
Скорей бы вернулся Гумилев!
И он наконец возвращается. За ним, мелко семеня, спешит маленький худенький священник, на ходу оправляя должно быть наспех надетую на штатский костюм рясу.
«Служителям культа» рекомендуется теперь, во избежание неприятностей и насмешек, не носить «спецодежду» за стенами церкви.
— По ком панихида? По Михаиле? По новопреставленном Михаиле? — спрашивает он.
— Нет, батюшка. Не по новопреставленном. Просто по болярине Михаиле»[72].
Именно сюда, на место нынешнего вестибюля станции метро «Площадь Восстания», 100 лет назад в день рождения Лермонтова, поэт Николай Гумилев привел свою молодую подругу Ирину Одоевцеву почтить его память.
Это были первые послереволюционные годы, и здесь тогда еще стояла построенная в деревянном исполнении в XVIII веке, а в каменном — в самом начале XIX, церковь Входа Господня в Иерусалим, известная как Знаменская церковь, которая после революции одна из немногих избежала модернизации и «обновленчества» (этим словом в 1920-е годы называлось единственное официально признаваемое в РСФСР православное движение).
Но в 1930-е годы даже священники-обновленцы стали жертвами репрессий, что уж говорить о «старой школе», а сами здания церквей начали массово ликвидировать.
У Знаменской церкви, однако, нашелся защитник. Единственный в СССР нобелевский лауреат, выросший в семье священнослужителей и сам окончивший духовную семинарию академик Иван Павлов, по слухам, лично ездил в Москву просить не разрушать обитель, в которой, по свидетельству иеромонаха Сампсона, он был не только прихожанином, но даже церковным старостой (данные эти, правда, не подтверждены и расходятся с заявлениями самого Павлова, утверждавшего, что церковь он не посещал). Тем не менее в глазах ленинградцев его имя связано именно с этим местом. Бесспорны также свидетельства его защиты духовного сословия, например, письмо ученого председателю Совета Народных Комиссаров СССР Вячеславу Молотову:
«8.12.1935
Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!
…Не могу умолчать о другой теперешней несправедливости, постоянно угнетающей мое настроение. Почему мое сословие (духовное, как оно называлось раньше), из которого я вышел, считается особенно преступным? Мало того, что сами служители церкви подвергаются незаслуженным наказаниям, их дети лишены общих прав, напр., не допускаются в высшие учебные заведения. Прежнее духовное сословие, как среднее во всех отношениях — одно из здоровых и сильных. Разве оно мало работало на общую культуру родины?…
— О нашем государственном атеизме я считаю моим долгом говорить моему Правительству и потом, принципиально и пространно»[73].
На следующий год после смерти Павлова, в 1937 году, Знаменскую церковь, закроют, чтобы позже построить на ее месте одну из самых загруженных станций петербургского метро — «Площадь Восстания». В месяц она пропускает более 2 миллионов пассажиров. Сколько из них знают, что проходят по намоленным местам?