Екатерина Коробова – Иные знания (страница 50)

Мирра прикрыла глаза и позвала Риккарда, так, как делала теперь каждое утро. Она запретила себе даже представлять, будто он просто крепко спит или не слышит. Ложь была бы уступкой, а Мирра не собиралась уступать. Он не слышит сейчас, но обязательно – обязательно! – услышит однажды.

Она протянула раскрытые ладони утренним лучам, ощущая, как прохлада забирается под растянутые рукава. Рик, я тут. Рик, я буду ждать, я дождусь, слышишь? Сколько бы весен и зим ни миновало, как бы далеко ты ни был, если хоть что-то в тебе осталось от моего прежнего Рика – однажды ты непременно услышишь меня, поймешь, что я здесь, я жива и все еще жду тебя. Я отыщу тебя – даже если придется обойти каждый дом в Элементе. Сейчас кругом еще снега́, но весна обязательно вернется сюда. И ты вернешься.

…Это должен был оказаться первый по-настоящему погожий, солнечный день в этом году. Лайма разбудил мороз, добравшийся, кажется, до самых костей. Но небо в прорехах между деревьями выглядело прозрачно-синим, до краев наполненным радостью пробуждения от долгого зимнего сна. Лайм с трудом, едва разлепив глаза, поспешил сотворить согревающие творения и разжечь почти потухший огонь. Творения, отпугивающие диких зверей, которым его научили мастера-себерийцы, тоже иссякали. Пора вновь отправляться в путь.

Лайм замер на миг. Он словно слышал сквозь сон чей-то зов, отчаянный, полный страха и надежды, но почему-то твердо знал, что зовут не его. Что-то в этом печальном голосе из полузабытого видения заставляло сердце тревожно сжиматься.

Лайм давно уже не смотрел в наспех перерисованные карты и не пытался вспомнить ничьи слова с указаниями. Он чувствовал лишь свою Стихию и шел, ведомый ею. Земле Лайма вторила полная пробуждавшейся жизни, до поры укрытая снегом земля под его ногами. Казалось, опусти ладонь – и почувствуешь, как бегут внутри соки, стремятся пробиться сквозь толщу упрямые ростки, возобновляется неостановимый бег. Жизнь побеждала. И если сам Лайм был все еще жив – значит, и путь мог продолжаться.

…Это должен был оказаться первый по-настоящему погожий, солнечный день в этом году. Дарина никогда раньше не видела рассвет в горах, и зрелище совершенно заворожило. Розовые лучи опускались на тонкую пелену облаков поверх горных вершин. Замерев с широко распахнутыми глазами, Дарина ненадолго забыла обо всех переживаниях и горестях последних дней. Словно во всем мире остались только она и просыпающееся небо над величественными Острыми Хребтами, невероятные минуты вечности и бессмертия мира. Здесь было столько Воздуха, что казалось, будто Дарина и сама стала истинным творением – простором, силой и светом.

Опомнившись, она поспешила разбудить Кая и Литу, пропустила мимо ушей все недовольное ворчание и только указала на представшую картину. Растрепанная сонная Лита громко ахнула и поторопилась поделиться увиденным с Каем.

Дарина вновь повернулась к окну, боясь упустить драгоценные секунды. Больше всего ей сейчас хотелось, чтобы этот миг никогда не заканчивался, чтобы можно было сохранить его в себе, впитать, набрать полные ладони и спрятать куда-нибудь, где он никогда не исчезнет. И смотреть, смотреть, смотреть, позабыв, как дышать.

Но новый день вступал в свои права, очарование стремительно рассеивалось. Краем уха Дарина слышала, как Кай несколько раз просил Литу чуть поднять голову. Отвернувшись от окна, Дарина увидела у него в руках подаренный акваппарат.

– Ого, ты снимал! – обрадовалась она. – Здорово как, я даже не додумалась, только во все глаза глядела. Отлично должно получиться, такая красота. Покажешь?

Бледное, заросшее щетиной лицо Кая вспыхнуло румянцем. Он отвернулся, поспешно пряча акваппарат в сумку.

– Вообще-то, – сказал Кай куда-то в потертую спинку кресла, – я снимал тебя.

…Это должен был оказаться первый по-настоящему погожий, солнечный день в этом году. Зверозубы шагали тяжело, громко дыша, и с непривычки то и дело пытались обогнать друг друга. Скоро густая тень леса станет спасительной для их пушистых теплых шкур. Мик устал то и дело мысленно усмирять заигравшихся псов, и все же ехать на санях казалось куда проще, чем идти пешком. Вьюгу псы слушались лучше, но на его и Рут мысленные приказы реагировали отзывчиво и чутко, пусть и не всегда так, как нужно. В Искре – зверозубе Рут – еще оставался щенячий задор и неуклюжесть, Песня была послушнее и смирнее.

Над головой громко запела незнакомая птица. Рут прислушалась, сверилась с картой и показала рукой куда-то вправо. Мик кивнул. Лес звал все громче, направлял, предостерегал, манил в свое покрытое льдом и еловыми ветками сердце. В Чашу Леса.

«Яха-Ола, – в тысячный раз мысленно позвал Мик. – Я иду, и, если хоть в одном из миров я и правда твой сын, мне снова нужна твоя помощь».

В ответ – только треск сухих веток под мощными лапами зверозубов, крик далекой птицы, шум ветра где-то в вышине. Скоро и сюда придет настоящая весна, но там, куда отправляются Мик и Рут, этого не случится. За поворотом холод, снег, и лесная чаща, и долгая-долгая ночь перед рассветом.

Эпилог

1030 год по старому летоисчислению

Центральное книгохранилище

Из черновых записей Таины, сделанных во время работы в книгохранилище

Период с 1009 по 1011 год от сотворения Свода – сущий кошмар для изучения, особенно записи о Себерии. Сами себерийцы, понятное дело, почти не вели летописей, и редкие заметки, уцелевшие в пожаре тех лет, сейчас настоящая драгоценность и изучены вдоль и поперек. Сведения чтящих центрального книгохранилища, скорее всего, искажают правду, а участников событий почти не осталось в живых, и их рассказы зачастую противоречат друг другу. Сама Себерия фактически оказалась уничтожена.

Точно известно, что это был дикий, дремучий край, на десятки лет отстающий в экономическом развитии от Элементы. Местные жители промышляли охотой, рыболовством, собирательством, огромную часть товаров привозили из-за Рубежа. С Элементой велась торговля мехом, медом и травами. Когда империя закрыла этот торговый путь, начала процветать контрабанда. Почти полное отсутствие в Себерии творцов с мощью их Стихий значительно усложняло жизнь и быт. Средства передвижения себерийцев (упряжки со зверозубами) и лесные пешие тропы сильно уступали воздушным кораблям империи, система сообщений между разрозненными поселениями тоже была довольно неудобной: посыльные с письмами не могли сравниться в скорости с Летящей почтой. На тропах стояли небольшие сторожки, в которых путники могли передохнуть в случае особо длинной дороги, но это замедляло их еще сильнее.

Сейчас мы знаем, почему Аврум был так одержим завоеванием Себерии. Но в те годы, как хочется думать, это желание наверняка вызывало недоумение у жителей Элементы, хотя бы скрытое. Себерия не обладала особенно ценными природными ресурсами, кроме древесины, но в империи хватало и своих лесов. Бедная и дикая страна.

И все же было у себерийцев преимущество, которое делало их сильнее воинов Элементы. Они оставались непримиримы во всем, что касалось их края. Себерийцы были готовы проливать кровь за каждый шаг своих лесных троп и знали родную землю лучше, чем лица своих детей. Это и помогло им уцелеть.

…Как могло получиться, что из памяти людей стерся целый язык?

Жители Элементы знали, что исин существовал, повсюду встречали уцелевшие надписи на нем, но никто не мог их прочитать. Странно думать, что даже и не пытался, но у меня все же скудные представления об устоявшихся порядках тех времен. Люди отвыкли задавать себе вопросы о многом, слепо подчиняясь чужой воле.

Мы мало знаем о том, как исчез исин. Наверняка не обошлось без гонений, казней, насильного насаждения новой речи – как еще можно заставить людей перестать говорить на родном языке? Ключом к пониманию исина было Знание, истинная природа Стихий, тоже нарушенная и насильно вычеркнутая из истории.

Имя создателя новой имперской письменности не сохранилось, но он однозначно использовал и ангорский, и себерийский, и языки народов Острых Хребтов. Оттого-то жителям Элементы так просто дается их изучение.

И все же императорская семья продолжала хранить письмена на исине. Что это было – дань прошлому, сокрытие тайны, изощренное самолюбование? Или отчаянные попытки несогласных с режимом донести до потомков истину? Или же древние мощные творения, заключенные в них, препятствовали уничтожению?

Мы не знаем точно, когда мятежники избрали для себя этот символ, был ли он первым и единственным. Известно, что к тому моменту, когда Мик и Рут вновь оказались в Пределе, его уже изображали повсюду: углем на стенах и краской на парусах, чернилами в конце письма и на форзаце книг, вышивкой на рукаве и даже татуировкой на плече. Он стал символом борьбы, единства и непокорности. Наконец-то мятежники знали, что время пришло и что они не одиноки. Каждый, кому открывалась правда, считал себя обязанным нарисовать хотя бы одну отметку.

Всегда будут недовольные любой властью, но Тысячелетники зашли слишком далеко. Еще до обнародования отчетов Бартена и открытия правды об истинных даллах народу, измученному голодом и бесконечными войнами, стала очевидна необходимость перемен.

Правды пугались, ей противились, пытались отрицать и насмехаться, но в конечном счете ее принимали – и наконец-то отказывались молчать.