Екатерина Коробова – Иные знания (страница 49)
– А записка твоего отца? Орион ведь сказал, что Говорящий с ветром действительно мог бывать у Высокого Храма, да? Я присутствовала, когда он давал напутствия улетавшим к Острым Хребтам.
– Это всего лишь версия. Если Бартену так хочется – пусть разбирается с ней. Я разберусь с этим позже. В этой записке ни слова нет про Знание или Свод.
– Как знаешь, – только и ответила Мирра.
Они помолчали. Мик подумал, что вечер и правда оказался совершенно бесконечным.
– Это ночь памяти, – Рут подняла голову с его плеча. – Себерийцы ее так зовут. Памяти тех, кто ушел. Расскажете мне о них?
Рут ждала. Мик сидел неподвижно, не решаясь произнести хоть что-то. Первой нарушила молчание Мирра.
Это были их истории – что-то Мик помнил по-другому, о чем-то Мирра просто не могла знать, – но в них однозначно жили они сами, такие, какими были до всех этих страшных дней. Длинные летние вечера и возмущенные наставления мамы, общие шутки и секреты, первые неудачи и успехи при Дворах. Ссоры и драки – Мик однажды действительно чуть не спалил Риккарда, и тот любил ему припомнить это при каждом удобном случае. Побег в Ангорию за сокровищами, который они замыслили, но, конечно же, так и не совершили; карамель, утащенная однажды в праздники с кухни; ночные вылазки на Стреле. Торжества, танцы, планы, мечты. Свадьба, которую этим летом они с Ликой должны были сыграть. Рыбацкий дом и любимая лодка Риккарда. Мик вдруг понял, что перебивает, говорит и говорит, даром что был Молчуном, и никак не может остановиться, хоть смеется и плачет одновременно, и Рут с Миррой вместе с ним. Свет детства, который жил в этих историях, внезапно оказался светом нового дня, заглянувшим в окно. Чуть живые от усталости, себерийцы разбредались по домам.
Наступило утро.
1010 год от сотворения Свода,
30-й день первого весеннего отрезка Элемента, Предел, Водные тюрьмы
Аврум
Даже в самые жаркие дни тут все равно царили сырость и холод. Сейчас же, в середине весны, когда настоящее тепло еще не пришло, находиться у входа в Тюрьмы было почти невыносимо. Близость ледяной воды всегда вызывала у Аврума какое-то отвратительное предпростудное состояние: начинали слезиться глаза, во всех мышцах ломило. Он поморщился. Едва ли сами заключенные ненавидели Водные тюрьмы так же сильно, как Аврум. Но в сегодняшнем деле нельзя было положиться даже на Баста.
Огонь обжег Авруму кончики пальцев, словно призывая одуматься и остаться на берегу. Он не обратил на Пламя никакого внимания и сделал еще несколько шагов в сторону Океана. Стихия принадлежала Авруму, а не наоборот. Решения будут оставаться за ним.
От запаха соли и гниющих водорослей накатывала почти невыносимая дурнота. Аврум сделал глубокий вдох, стараясь не дышать носом. Это тоже владения императорской семьи, и ничто не помешает ему войти, раз он так решил.
Свод сомкнулся над головой, оставляя за пределами шумы побережья и дневной свет. Но легче не стало. Чужая, враждебная Стихия будто пыталась раздавить Аврума, прижать лицом к сырому песчаному дну. Аврум представил, как он без сил ложится прямо здесь, закрывает глаза и позволяет своему Огню навсегда погаснуть. Только толща соленой воды и далекие неясные отблески во всем стремительно исчезающем мире.
– Ваше Величество? – приветствовал встретивший охранник.
Невольно подумалось, что он, должно быть, давно зарос изнутри ракушками и илом – таким холодным и отстраненным был его голос. Император не раз замечал, как творцы Воды, много лет проработавшие в Тюрьмах, под конец жизни сами начинали походить на огромных сонных рыб с безучастным взглядом.
– Отведи меня к Рысю, – резко ответил Аврум, стараясь как можно быстрее прогнать из головы весь тот бред, который навевало это ледяное сонное царство.
Отвратительно.
Аврум старательно избегал смотреть по сторонам, быстро шагая вслед за равнодушным охранником. Где-то здесь, среди многочисленных камер, теперь коротают остаток своих дней работники книгохранилища. Но облегчение от этой мысли длилось недолго. Бартен поплатится за свою измену, за эту низкую, подлую кражу. И как только хватило наглости посягнуть на нечто столь ценное и надеяться при этом уцелеть? Успокаивало лишь то, что хранитель Знания вряд ли сможет быстро распорядиться Сводом. Не всерьез же он собрался изучить исин?
Если бы Тысячелетники умели прощать или забывать подобные преступления, Элемента никогда бы не достигла таких высот. Чудесный, нерушимый, правильный ход жизни, освященный и благословленный Четырьмя. Подтверждений тому было достаточно.
Аврум сам видел, как уходили в Стихию Мик и Рут. Зазнавшиеся паршивцы в краях тоже едва ли остались живы. И Себерия – кучка неотесанных дикарей в дремучих лесах – наконец принадлежит ему. И все, что укрыто в ней.
Покой придет, обещал себе Аврум. Осталось недолго, всего несколько дел, и он как раз сейчас разбирается с одним из них. А потом можно будет наблюдать, как неторопливо, смакуя, Рубеж заглотит Себерию. И если не сам Аврум, то уж Авель точно поведет на новую войну имперский флот дальше – через Океан… Тысячелетникам никогда не бывало достаточно и чересчур. Еще один залог величия Элементы.
Аврум вспомнил болезненное, застывшее в мучительной гримасе лицо сына, но тут же прогнал это видение прочь. Он справится, не может не справиться. Он сын своего отца.
– Ваше Величество, пришли, – охранник указал на одну из камер.
От мысли, что некоторые узники проводят здесь не один год, Авруму вновь сделалось не по себе.
– Жди тут. – Он решительно шагнул вперед, проклиная сегодняшнюю излишнюю чувствительность.
При взгляде на заключенного Аврум сперва подумал, что нерадивый охранник ошибся и привел его не в ту камеру. Этот заросший, исхудавший человек с совершенно безумными глазами просто не мог быть генералом, бывшим главнокомандующим имперской армией.
– Рысь? – зачем-то осторожно спросил Аврум, не решаясь даже подойти ближе.
Заключенный поднял затравленный взгляд. Аврум знал: больше всего Рыся пытали мастера связи, стараясь добраться до того, что он спрятал от них. Подобное не могло пройти бесследно.
– Пройдемте в мой кабинет, я только прикажу слугам подать травяной отвар, – заключенный нервно жевал нижнюю губу и осматривался в поиске несуществующих слуг. – Желаете слив из нашего сада?
Аврум сделал осторожный шаг вперед. Рысь – а это все-таки был Рысь: неровный огонь над ладонью Аврума наконец-то помог различить знакомые черты в изменившемся лице – отшатнулся.
– Только умоляю, Элеонора, сегодня никаких танцев, мы уже не в том возрасте.
Аврум вздохнул. Работа предстояла неприятная и грязная, от этого сознания осталась только липкая трясина разрозненных мыслей. Его лучшие мастера не справились, но Аврум не мог не попытаться сам.
– Это все шалости Мика… Ты слишком балуешь его… – печально сообщил Рысь.
От резкого появления новой мысленной связи он громко вскрикнул и поспешил забиться в угол. Видимо, остатки рассудка в нем подсказывали, что в прошлые разы это никогда не заканчивалось хорошо.
– Тише, – вкрадчиво сказал Аврум. – Это быстро.
Воспоминания, размышления, мечты… Аврум умел работать с мысленной связью, пусть и весьма поверхностно, но не надо было быть специалистом, чтобы понять, что от разума Рыся почти ничего не осталось. Лица Элеоноры, Лики и Мика, воспоминания о сражениях и тренировках, Огонь, очень много Огня. Аврум ухватился за это Пламя: одно сражение, второе, третье, вот они – обрывочные видения Себерии в тот год. Деревянные дома, испуганные лица, красные флаги Империи. Воздушный флот. Так, а здесь…
Темнота. Аврум мысленно шагнул дальше, в висках заломило. Темнота, о которой в один голос говорили все мастера связи, работавшие с Рысем. Провал воспоминания, удаленного навсегда, пустота, по крупицам безвозвратно разрушающая сознание. Зерно будущего неотвратимого безумия. Именно поэтому удалять воспоминания так опасно.
Аврум поморщился и поторопился оборвать мысленную связь. Здесь можно было даже не стараться с пытками – Рысь был обречен, они просто помогли ускорить неизбежное. Мастера оказались правы: нужное воспоминание грубо вырвали с мясом, отыскать не получится. Аврум раздраженно вздохнул, злясь на себя за напрасную надежду.
Рысь, скорчившись, плакал в углу и неразборчиво звал кого-то. Аврум на мгновение задержал на нем взгляд, раздумывая. Перед ним был предатель, лишивший его долгожданной победы два года назад. Вор и укрыватель Пятой – той, что по праву принадлежала ему, Авруму. Подлец, самонадеянно присвоивший своей семье чужую – только их, Тысячелетников! – силу. Мятежник, который стоял у истоков нового кровопролитного восстания.
Ну нет. Казнь стала бы слишком милосердным решением.
1010 год от сотворения Свода,
второй весенний отрезок
Это должен был оказаться первый по-настоящему погожий, солнечный день в этом году. Мирра по привычке встала раньше остальных и очень тихо, стараясь никого не разбудить, выбежала на крыльцо. Ночной мороз еще никуда не делся, но утренний свет уже стал совсем другим: румяным, ласковым, теплым. Высоко в ветвях над головой пели птицы. Зима уходила.