Екатерина Коробова – Душа змея (страница 15)
Льдиния уже стояла у двери – тонкая, степенная, с идеально прямой спиной. Порывистые Лавр с Элоизой куда больше походили на Вяза, чем на мать.
Дверь открылась так резко, что легко опиравшаяся на нее ладонью Льдиния едва успела отпрянуть. Никола вскочил.
– Так и знал, что забудешь запереть дверь, бестолочь! – Лавр, стоявший в проеме, видимо, открыл дверь с ноги или локтем: в каждой руке он сжимал большой ярко-алый плод, отдаленно напоминавший яблоко.
– Милый, стук в дверь изобрели за несколько веков до твоего рождения, и эта традиция неспроста прижилась, – Льдиния улыбалась, но Никола заметил в этой улыбке тревогу.
– Мама? Не знал, что ты тут. Извини, я не хотел никого напугать. Просто…
– Просто нам с отцом стоило больше времени уделить твоим манерам, – закончила за него Льдиния. – Никола, мы же договорились?
– Конечно. И спасибо, – тихо прибавил Никола.
– Вот и славно, – она легко коснулась волос Лавра. – Присмотри за Николой. Мне пора.
Никола ждал, что, как только дверь за Льдинией закроется, Лавр сразу же спросит, о чем это они с ней уже успели договориться. Но он, видимо, пропустил эти слова мимо ушей или не придал им значения.
Спустя полчаса жизнерадостное веселье Лавра, напускное или нет, все-таки неизбежно заразило и Николу. В этой комнате очень давно не смеялись так долго и громко.
И уж точно никогда не жонглировали фруктами так вдохновенно.
Следующим утром Никола старался полностью сосредоточиться на работе, будто кроме него самого и этого куста больше ничего не существовало. Кедр поручил протереть каждый из сотни крошечных кожистых листьев, маслянисто блестящих и источающих горький аромат.
Лучшую задачу сейчас трудно было придумать. Листок за листком осторожно придерживать ветви, чтобы не поломать. Смочить ткань – приложить к листу – повторить… Самый успокаивающий труд на свете – и почти такой же бесполезный. Зато можно смотреть на зелень, а не на полные злобы заинтересованные взгляды. Игнорируя головную боль и пересохшее горло, ощущать только, что намокли руки и манжеты. Слушать тишину внутри, а не резкий шепот за спиной.
Глядя на бодрого, подтянутого Лавра, никак нельзя было заподозрить, что ночь выдалась бессонной. Он ушел уже под утро, когда Никола клевал носом и то и дело забывал, о чем говорили секунду назад. Сам же он до сих пор казался себе угрюмым бледным призраком из книжек.
Но все равно ни на что не променял бы вчерашний вечер.
Никола обошел кадку с кустом и встал с другой стороны. Кажется, это растение помогало от каких-то иномирских хворей и давало плоды раз в несколько веков. Возможно, в следующий раз его цветы появятся уже под онатарским небом.
С нового места Николе было лучше видно Лавра, старательно изображающего какую-то деятельность над горшком с молодыми ростками. Друг выбрал это место не случайно: рядом Липа осторожно рыхлила землю вокруг яркого цветка. Сегодня она совсем не смотрела на Николу и не переговаривалась ни с кем из своей неизменной свиты. Непривычно притихшая и грустная, она выглядела куда беззащитнее, чем обычно.
Никола с тоской и страхом ждал ее разговора с Лавром после того, как Кедр закончит занятия. С трудом верилось, что Липа что-то расскажет.
Никола уже по третьему кругу намывал бедный кустик, когда Кедр наконец объявил им, что на сегодня все. Отовсюду послышались облегченные вздохи: занятия в теплицах длились дольше всего и Кедр почти никогда не оставался доволен проделанной работой. А еще тут было душно и очень скучно. Кедр любил повторять, что на Онатаре умение обращаться с привезенными растениями станет залогом выживания и что – судя по их усердию – всеобщая гибель неизбежна.
Никола делал вид, что вытирает руки после работы, искоса поглядывая в сторону Липы и Лавра. Как ни старался, он не мог расслышать в общем гуле, что именно они негромко говорили друг другу.
Никола заметил, что Лавр сперва пытался быть дружелюбным, но Липа все равно казалась разочарованной и обиженной. Она что-то быстро сказала сквозь стиснутые зубы и развернулась, чтобы уйти. Лавр схватил ее за руку.
Никола быстро опустил взгляд. Липа не простит того, что он стал свидетелем этой сцены. Он не решался поднять голову, пока совсем рядом не прозвучало:
– Ты все это заслужил, ясно? В любом случае заслужил! Вы с Лавром оба. И зачем я только… – Липа не договорила.
Она стояла напротив, совсем близко. Ее щеки и шея покрылись пятнами – и на иномирской чешуе это смотрелось жутковато. Кулаки были крепко сжаты. Не дожидаясь, пока Никола или Лавр успеют ответить, она вылетела из теплицы.
– Даже спрашивать ничего не буду, – Никола наконец закончил приводить рабочее место в порядок. Он вдруг подумал, что совершенно не понимает, на что вообще мог рассчитывать Лавр.
– И правильно, – тот тоже казался подавленным после разговора. – Хотя у меня есть пара соображений.
– Я весь внимание.
Они вышли в опустевший коридор. Лавр осмотрелся.
– Толку от них все равно, конечно, мало. Но, если это и правда Липа, может, и логично, что она теперь себя так ведет. Все же знают, как Старый Ой не любит повторять что-то дважды. И есть вероятность, что в Липину светлую голову пришла мысль опередить нас, отправиться к Ою с расспросами про чернила и лишить нас даже шанса узнать что-то на этот счет. Так что ей, возможно, удалось напакостить даже дважды, для надежности: и книгу испортить, и нам не оставить ни единого способа хоть что-то выяснить. Но как-то все равно в это не верится: сложно, странно и слишком подло. Мне не хочется думать о Липе настолько плохо.
– Пусть. Так или иначе, теперь о спасении можно даже не мечтать, – Никола понимал, что уже почти и не надеялся. Страшно тоже не было, чувствовалась только окончательная неизбежность. И желание помочь Элоизе вопреки всему.
– С таким-то настроем уж точно. Но существует ведь вероятность, что это не Липа. И тогда лучше бы с ней помириться и все разузнать, – шагая, Лавр смотрел только себе под ноги.
– Ты серьезно? Зачем бы ей тогда бегать к Ою?
– Да не знаю я! Но собираюсь выяснить.
Они все равно пошли в общий зал слушать объявление о здоровье Лючии. Никола теперь нигде не чувствовал себя в безопасности, но этот спокойный, привычный ритуал будто возвращал его в то время, когда все было куда проще. Маленькая добрая Элоиза просто взрослела с каждым днем. Корабль летел вперед. Никола был виновен только в том, что он – человеческое дитя.
– Я зайду за тобой? – после объявления о здоровье Лючии Лавр вновь проводил Николу до самых дверей.
– Что? – Никола пытался сообразить, зачем бы еще могло понадобиться выходить сегодня из комнаты. В библиотеку путь закрыт, а попадаться на глаза разъяренной Липе совершенно не хотелось.
– Танцы. В честь Игры. Ты должен был читать. Отец думает, что лучше бы тебе не оставаться одному во всей этой суете. Ну так что, Ромео?
Никола тяжело вздохнул. Он ненавидел танцевать.
Это ведь было таким мучением: ноги и руки вдруг делаются абсолютно непослушными, за быстрыми иномирскими мотивами никак не поспеть, рубашка липнет к спине, голова кружится, дыхание сбивается. И ритм Николе ни за что не разобрать – хотя все вокруг прекрасно с этим справляются.
Иномирцы чаще всего играли на инструменте, напоминавшем Николе земную флейту: он видел такую на картинках и один-единственный раз – в жизни, когда мама взяла его с собой в филармонию. Отдельно от танцев эта музыка ему, пожалуй, даже нравилась, но иномирцы редко исполняли что-то просто так, а в пляске насладиться ею было совершенно невозможно.
Обычно он просто забивался куда-нибудь в угол, мечтая, чтобы никому не пришло в голову о нем вспомнить. Пока Лючия не заснула, она часто составляла ему компанию.
Однажды Никола спросил ее, почему она не танцует. Вот уж кому бы точно хватило грации. «Дело не в этом, – ответила тогда Лючия, глядя на свои сцепленные пальцы. – Слишком быстро. Там, откуда я родом, такое не признают. Не признавали».
Они нечасто беседовали о морских княжествах и о том, что с ними стало. Сам Никола эту тему никогда не поднимал.
– Эй, слушай, я понимаю: от такого предложения легко потерять голову, но, может, все же удостоишь меня ответом? – напомнил о себе Лавр.
Никола сдержал новый вздох. Вяз был прав: одному оставаться точно не стоило.
– Если только не придется танцевать с тобой.
– Уж сделай одолжение. Ладно. Запри дверь!
Никогда еще собственная комната не казалась Николе такой опустевшей и тесной. Раньше он любил воображать, что на самом деле его спальня находится не на космическом корабле, а где-нибудь в темницах старинного замка. Или пусть даже на подводной лодке: где угодно, пусть бы только где-то в сравнительной близости были твердая, осязаемая почва и простое, понятное человеческое небо. А не невообразимая черная пустота.
А сейчас и представлять ничего не нужно было: клетка – она и есть клетка, хоть под землей, хоть в космосе.
Все вокруг сделалось небом, и от этого небо переставало существовать вовсе. Не было больше синевы – разве что иномирцы до сих пор вышивали ее на своей одежде и гобеленах, в память о том, что когда-то потеряли и надеялись обрести в новом месте. Не было и предгрозовой черноты – такую Никола, кажется, любил когда-то больше всего. А еще – прозрачной матовой серости, какая случается в хмурые дни. Глаза Лючии порой становились такого цвета. Что бы она сейчас сказала на все это? Что-нибудь мудрое и умиротворяющее.