Екатерина Колосова – От Невы до Сан-Марко. Тайный диалог двух столиц. (страница 3)
В Эрмитаже, словно из вневременных окон в прошлое, открываются панорамы Светлейшей на полотнах Каналетто, кропотливо прописывавшего каждую деталь, и на камерных картинах Франческо Гварди, великолепного пейзажиста, виртуозно передававшего трепет воздуха, движение воды и фактуру фасадов. Кстати, на сестре Гварди был женат Джованни Баттиста Тьеполо. Таким образом, два последних великих художника XVIII века, трагического времени падения Венеции, были родственниками.
В главном музее Петербурга помнят и Казанову: ведь с эрмитажной коллекцией связаны два брата знаменитого героя-любовника, авантюриста и соблазнителя Джакомо Казановы – Франческо и Джованни Баттиста. Первый прославился батальными сценами в живописи, привлекшими внимание Екатерины Великой, второй собирал коллекцию древностей, также приобретенную императрицей для своего музея.
Нельзя не упомянуть и величайшего скульптора, любимца Наполеона Бонапарта, Антонио Канову, как и все герои этой главы, рожденного в Светлейшей Республике святого Марка. В вытянутом зале-галерее, где собраны его статуи, царит гармония: утонченные образы трех граций, воздушная Геба с поднятым сосудом, гордый Парис и полные нежности статуи Амура и Психеи – самой романтичной пары в истории искусства.
В Эрмитаже таких скульптур Амура и Психеи авторства Кановы две (две аналогичные работы хранятся в Лувре). Первая изображает юных влюбленных стоящими, через жесты и положение тел ощущается покой и близость. Амур вкладывает в ладонь возлюбленной Психеи (с греческого «душа») хрупкую бабочку – символ души, подчеркивая связь своих чувств с сакральным именем любимой.
Вторая статуя с лежащей девушкой и подлетающим к ней Амуром, менее целомудренна, здесь больше движения, страсти и эмоций: кажется, вот-вот мы услышим шелест ангельских крыльев бога любви и спадающей с обнаженного тела легкой ткани. На этот раз Канова запечатлел ключевой момент легенды: Психея, отправленная Венерой в подземное царство за сосудом с красотой, нарушает запрет заглядывать в него, и в ту же секунду ослушницу настигает сон, только поцелуй Амура, прилетевшего на помощь, возвращает ее к жизни. Нега, легкость, грациозность и динамика заставляют замирать перед этой скульптурой, воспевающей величайшие ценности – любовь и красоту. Идеальная гармония в работе проявилась именно через мастерство венецианца Антонио Кановы – скульптора, по праву вошедшего в историю мирового искусства.
В конце стоит упомянуть о том, что венецианская кровь текла и в жилах художника, искусствоведа Александра Бенуа, работавшего в Эрмитаже в трудные послереволюционные времена. Он стал заведующим картинной галереей музея, создавал каталоги, проводил исследования и заботился о сохранении культурного наследия Петрограда до своего отъезда во Францию, оказав родному городу неоценимую услугу.
Как видите, блистательная Венеция постоянно встречает нас в Зимнем дворце, неустанно напоминая о себе через картины, скульптуру, архитектуру и важных для города личностей. И особенно ценно, что для соприкосновения с Серениссимой и ее шедеврами иногда достаточно просто прийти в Эрмитаж и потеряться в его залах. А затем отправиться за вдохновением в далекую манящую колыбель искусства на Адриатике – саму Венецианскую лагуну.
Глава вторая
Сергей Шнуров, петербуржец, музыкант:
«Большому художнику удается впитать время, смешать его со своей кровью и выдать пространственно-временной концентрат, способный ловить блики вечности».
Апофеоз государственности, символ мощи, власти и богатства триумфально выплывает, словно сказочный мираж, на главную площадь Венеции Сан-Марко. В отличие от обманчивого видения в пустыне он не растворяется в воздухе, оставив шлейф разочарования, а обретает уверенные, четкие и грандиозные черты. С каждым шагом, приближающим нас к палаццо Дукале, раздувается масштаб, напитывается архитектурная плоть и кровь так, что нам, оказавшимся с закинутой головой у «Бумажных ворот» или перед нависающими фасадами, сложно облечь в слова свой восторг.
Тяжелый, будто опрокинутый корабль, дворец Дожей с готическими огромными окнами, бело-розовыми ромбами в отделке и острыми завершениями на крыше, унаследованными у мусульманского Востока, ожидает нашего повиновения, как когда-то от служителей закона, живших и работавших под его крышей.
Снаружи палаццо впечатляет рядами гладких арок, капителями с неповторяющимися сюжетами, орнаментами, врезающимися в холодный отполированный камень, колоннами разной толщины и цвета, превращающими здание в стройный рукотворный лес.
На фасаде, обращенном на Пьяцетту, легко заметить две особенные, розово-бежевые колонны: их функция отличалась от других. По легенде здесь провозглашали смертные приговоры, поэтому бледно-розовый оттенок, косвенно напоминает о пролитой крови казненных. Несчастные осужденные умертвлялись там же, на всеобщем обозрении, перед смертью имея возможность увидеть Часовую башню и время собственной кончины на астрономическом циферблате.
Еще одно место появления дожа, бывшего наместника византийских императоров, – богато украшенные балконы на фасадах. Один с аллегорической фигурой Правосудия с традиционными атрибутами – острым мечом и весами в руках, второй с изображением самой Венеции. Так правитель Светлейшей обращался к подданным из своей резиденции, которую мы имеем счастье посетить.
Однако прежде, чем зайти внутрь, чтобы полюбоваться тяжестью золота, декоративными потолками, полотнами лучших творцов республики святого Марка, еще задержим взгляд на фасаде палаццо Дукале. И уловим в нем след географически далекого Венеции, но по духу близкого Востока.
Что выдает эту связь? Например, двуцветные ромбы на внешних стенах палаццо со стороны набережной и Пьяццетты, повторяют узоры купола соборной Пятничной мечети в городе Йезд в Иране. Причудливые зубцы на крыше дворца, делающие ее ажурной, словно буранское кружево, повторяют аналогичные детали во дворах многих восточных мечетей.
В целом декоративные зубцы подобной формы разной отделки типичны для культовых строений ислама. Влияние и притяжение пряного Востока и королевы Адриатики оказалось взаимным, длительным и обогатило культуры и искусство обоих. Влияние Венеции распространялось дальше на мусульманских землях, а через торговые ворота Светлейшей восточные традиции разлетелись по Европе, добравшись и до Российской империи и ее столицы – Санкт-Петербурга. Там, к слову, есть своя копия венецианского дворца Дожей. О ней чуть позже.
Теперь наконец настало время зайти в венецианское палаццо Дукале, увидеть лестницу гигантов, посетить залы, где решались судьбы людей и республики, а еще тюрьмы, комнаты допросов и пыток, ощутить могучую, давящую, насыщенную красоту. Ее задача заключалась в прославлении Царицы Адриатики в каждой картине, скульптуре, детали, и даже в документах и системе управления. Последнюю стоит выделить особенно.
Мало какое государство сумело так виртуозно наладить машину контроля и функционирования всех сфер жизни, как Серениссима, так блестяще объединить людей в общину, выставив на первый план нерушимые интересы республики. Привычка послушания, обретенная в результате выживания на заре истории города, еще не раз сыграла на руку властям Венеции.
Они (совет, Сенат, суд и дож) собирались для принятия решений в огромных залах палаццо Дукале, где на присутствующих с потолка как немые свидетели, смотрели живописные фигуры, созданные утонченным Паоло Веронезе, эмоциональным Тинторетто, благородным Тицианом. Златокудрые девушки (идеал венецианской красоты), богатые весомые наряды из бархата и шелка, городские виды, победоносные сражения, празднества, религиозные и мифологические сцены, портреты правящих дожей – все торжественно, ярко, возвышенно, невероятно дорого и бесконечно восхваляюще.
Конечно, в палаццо особо прославлялись дожи, их портреты населяли фризы зала Большого совета. Впрочем, место одного из правителей занимает темная ткань с объяснительной надписью «Hic est locus Marini Falethri decapitate pro criminibus» («Здесь место Марино Фальер, обезглавленного за преступления» (лат.)
Возжелавший абсолютной власти, Марино Фальер решился на переворот, к несчастью для него раскрытый и обнародованный. В результате правителя казнили, положив отрубленную голову между ног в могиле, а место, отведенное в почетной галерее, сделали вечной памятью его позора. От правосудия в Венеции не мог укрыться даже тот, кто номинально руководил республикой. Любой промах не оставался без внимания зорких глаз, смотрящих за гражданами денно и нощно.
Вопреки ожиданиям и современным представлениям власть дожа сводилась к минимуму. Ему запрещалось общаться с иностранными гостями без свидетелей, принимать какие-либо индивидуальные серьезные решения. Частная жизнь в том числе подвергалась слежке и проверке: ни выбрать меню, ни написать письмо супруге без контроля и цензуры со стороны не представлялось возможным.
Дож, однако же, являлся официальной фигурой: его изображали на монетах, восхваляли на шествиях, ждали с трепетом на приемах и искали силуэт в особенной шапочке на золотом корабле «Бучинторо». При всем этом жил правитель Венеции в небольших комнатах палаццо Дукале, которым не был знаком размах и роскошь залов для заседаний в том же самом дворце. Этим фактом подчеркивалась важность Царицы Адриатики и беззаветная служба дожа на благо ее славы. Интересы государства и общества стояли во главе, отодвигая на задний план личные амбиции.