Екатерина Иртегова – Полина в Долине Друзей (страница 8)

— Да, план хороший. — Одуван подошел рассмотреть поближе, но, охватив объем плана за секунду, даже расстроился.

— Мне кажется, здесь не хватает пары деталей, чтобы всё получилось. — Звяк, покраснев от своей дерзости, начал убирать посуду со стола.

— Да не проблема. — Бабан, свернув лист трубочкой, пожалел, что у него нет важной сургучной печати и тубуса. Надо бы попросить бобров что-то сообразить в этом направлении. — Завтра доработаем, и в дорогу.

Сзади послышался храп. Шерстёк заснула на зеленом пятисот втором ряду за вечер, своего бесконечного шарфа. Розовый бант прекрасно справлялся с функцией ночной маски для сна.

— Всё, все по дуплам. — Фук захлопал крыльями, надуваясь обратно. — Гениальности на сегодня достаточно. Шмяк, Бряк, Трюк, Хрюк, а ну хватит делать вид что вы даже храпите с пользой, марш домой. До завтра, и, — уже Бабану и Звяку, — берегите слона и фею.

Кресло с Шерстёк перенесли на веранду, укрыв ее клетчатым зелёным пледом. Она уже не первый раз засыпала в разгар страстей. Бабан, раздвинув ветки, пропустил вперед Одувана, Звяка и Полину. Жили они в большом дереве, попросив когда-то очень давно, дятла сделать окна, а бобры помогли сделать внутри перегородки. Кроты прорыли подвал. А потом Бабан и Звяк чуть не поссорились навсегда — аж до вечера. Бабан сказал, что всё внутри дома должно быть строго — никаких скатёрок, ярких красок, ковриков и вазочек. Всё должно быть серое, черное, белое да коричневое. Со Звяком — как он услышал это — случилась большая грусть. Он хотел исключительно разнообразия цветов, радости, и радужности. Занавесок в цветочек, разноцветных тарелок и ярких ламп. Спорили и ругались и вслух, и молча несколько часов. Потом решили, что каждый заполнит разные углы и места на свой вкус. Поэтому рядом, после этого договора, можно было встретить железную табуретку, прибитую к полу, и табуретку-пуфик — мечту ватной феи, с воздушной подушкой сверху и ножками, расписанными яркими бабочками. Окна идеальной чистоты с трёхъярусными белоснежными занавесками соседствовали с окнами с тяжелыми неприступными деревянными ставнями, захлопывающимися на ночь на железный замок. Так и зажили дальше, разнообразно.

— Одуван и Поля, ложитесь в спальню Звяка. Он все равно у меня на диване спит.

С некоторых пор Звяк действительно перебрался в спальню к Бабану. Дело в том, что ему очень часто ночью снились кексы. Он их ел. Ел и ел. И стал очень бояться переесть и однажды утром не смочь взлететь. Так-то он летал. По целой секунде, оторвавшись от земли на целых пару сантиметров. Но съедая во сне столько кексов, — сильно рисковал, поэтому попросил Бабана во сне контролировать его аппетит. У Бабана выбора не было — он же хотел, чтобы его друг смог продолжать летать.

— Мне грустно и тревожно, — Одуван все ворочался под ярко-желтым пледом, выданным Звяком, — боюсь никогда не вернутся домой.

— А я даже не знаю, хочу ли домой. Там моя школа, и тетради. Но надо ли мне туда — не пойму. — Поля рассматривала светлячка, зависшего напротив окна с улицы.

— Не сдуваться всем! А слону — так особенно. Иначе станешь похож на воздушный шар через месяц летания. Всё решим. Всё натворим. Тишина, отбой.

Под стрекот цикад Бабан, сидя под Зелёным старинным абажуром еще долго сидел и записывал всё произошедшее за день в блокноты номер один и номер четыре.

Лёжа в кровати, я крепко прижимала к себе Дуню. Как гадко во рту. Вот бы сейчас съесть кусок льда. Любого. Хоть мутного, хоть прозрачного. Закутавшись в большое стёганое одеяло, подоткнула его со всех сторон так плотно, словно я — гусеница. Может, я и правда гусеница? Хотя, вряд ли. Они-то превращаются в бабочек, а я? Я вряд ли в нее превращусь. Что теперь делать? Где я? Может, так крепко заснула или со мной что-то произошло, и я не знаю? Может, на самом деле лежу сейчас в больнице с ободранными стенками, и из меня торчат прозрачные трубки, уходящие вверх к подвешенным ёмкостям с жизнеобеспечивающими лекарствами? Вокруг экраны с бегающими синими полосами, показывающими, жива ли я. А из одного из них слышен стук сердца, которое думает — продолжать ему биться, или нет? Интересно, если сейчас прислушаюсь, может, услышу и пульс, и как медсестры переговариваются в коридоре, бряцают тележками с колбами, полными от только что взятых анализов? Перестав дышать, открыла глаза, прислушиваясь. Звук, будто кто-то пишет за стеной, урчание, видимо в животе со стороны слона, и стрекот где-то далеко за окном. Вроде я здесь. А не в больнице. Хотя уверенности быть не может. Где тогда? И — чуть не подпрыгнула в кровати — попугай! Где он? Летя в дыру — видела ведь, что и его затащило в неё же! В пров…

Темно. Вокруг все стало темно. Вытягиваю руки вперед, пытаясь понять, где я. Ничего. Пусто. Но я дышу, это точно. Темнота проникает в уши, голову, особо давит под мышками и сдавливает щиколотки. Хоть что-нибудь. Увидеть хоть что-нибудь. Темнота, словно запульсировав, посередине вспыхнула белым светом. Оглушающий звук несущегося паровоза. Сильнее. Такой мощный, что проникал в горло, пробиваясь наружу через уши. В темноте показались рельсы. Многопутевые рельсы. Выходящие из ниоткуда и исчезающие концами в воздухе. Пять пересечений, или семь. Рябило. Они настолько переходили сами в себя или друг в друга, что было не разобрать. Стальные, ледяные даже на вид, они чуть вибрировали и светились как хирургический светильник. Звук поезда нарастал, несясь в мою сторону. Ближе, ближе. Черная сталь поезда могла поспорить за право быть самым черным цветом из всех черных. Вслед за гудком повалил серый дым. Нет, не из трубы, а резко начинаясь выше, метра на два. Все пути, заскрежетав, медленно и нехотя, будто толкаемые небесными гигантами, стали сдвигаться навстречу друг другу. Щелчок с черными искрами заполнил бы звуком с лихвой и еще пару планет рядом. Все пути схлестнулись в один. Без начала, но концом направляясь прямо в меня. Поезд становился все больше. Мощная труба со стальными наваренными вкруговую полосами становилась больше, чем сам поезд. Серый дым полетел впереди паровоза. Такой вонючий, что мог бы разъесть, словно кислота, и сам паровоз. Глаза защипало. Открыла рот, чтобы закричать, но из него было тихо. Зажав растопыренными ладонями уши, вжалась лицом в колени, проваливаясь в ледяную жуть.

Глава 4, в которой слон пропадает, а король ищет себе свиту

— Бабан, вставай, слона украли!

Утро началось не с кофе, а с воплей Звяка.

— Кого-кого? — Бабан ничего не понял, сон был оборван на полубукве — он как раз писал во сне своё самое гениальное произведение во всей долине.

— Слона!

— У нас не было слона. Дай доспать.

— Одуван, ты что, забыл?

Бабан, мгновенно всё вспомнив, вскочил, и тут же поскользнулся на полосатом коврике с бахромой.

— Тряпки эти, говорю-же, дом должен быть без тряпок. Где пропал слон?

— Так заснул здесь, — они зашли в комнату Звяка, — а теперь нет его. Смотри, окно открыто. Ну всё, утащили. — Звяк выглянул в окно, словно мог еще успеть увидеть, как утаскивают пропажу. — Или сдулся.

Звяк заглянул под кровать.

— Вот. Вот всё это потому, что в этой комнате на окнах не было ставней. Теперь что?

Полина проснулась от голосов, сонно нащупывая Дуню. Нашарила ее рукой под мокрой подушкой.

— Вы не исчезли? — Тараща глаза на собаку и единорога, села в кровати.

— Мы и не должны были исчезнуть. Доброе утро. А вот слон исчез. — Звяк приветливо помахал лапой.

— И слон, да, не показался значит?

— Как он мог показаться? Только теперь весь план придётся переписывать, причём срочно. — Ворчливость Бабана по утрам и так не знала границ. Но сейчас был ещё и весомый повод для неё. — Вчера был план «Как вернуть слона и девочку», а сегодня он хуже — «Как разыскать слона». Девочка на месте, правда. Это славно. Хлопот меньше в два раза. Правды, планы теперь все пойдут вразнобой. Никакой дисциплины с вами. В конце концов, если находились вместе, то и теряться надо вместе. Хотя, что-то тоже не то.

— Давай поищем, может, он вышел поесть или подышать?

Они принялись заглядывать в тумбы, в шкафы. Полина продолжала сидеть, не понимая, что лучше — оставаться на месте, или искать прозрачного слона, признаваясь самой себе, что с её головой все же что-то не в порядке.

Звяк заглядывал под ковры, на случай если вдруг слон все же сдулся совсем. Бабан, решив посмотреть, нет ли слона на шкафу, приставил к нему стремянку, но верх шкафа оказался еще выше. Тогда он, взяв табуретку, залез опять на стремянку, и, доставив сверху еще и табуретку почти, ну почти, залез на самый верх, и… Раздался впечатляющий грохот.

— Полный провал, или обвал. — Бабан, проверяя бока, выбирался из кучи-немалы.

Полина вздрогнула, проснувшись совсем. На лбу мгновенно выступила ледяная испарина.

— У вас всегда так шумно по утрам? — Раздалось откуда-то сверху.

Под высоким-превысоким потолком парил слон со своим обтрёпанным одуванчиком.

— Долетался. — Мечтательно протянул Звяк.

— План номер два отменяется. План номер один снова в силе. — Пробормотал себе под нос Бабан. — Это хорошо. Он интересней. Что, слон? — Он, усилив громкость посмотрел на Одувана. — Кто туда тебя поднял и подвесил?

— Я взлетел.

— И я всегда хотела летать. — Мечтательно протянула Поля. Ну, а что? Если все разговаривают со слоном, и он всё же есть и сегодня, тогда и ей можно с ним поговорить. — Только, если я взлечу, то очень испугаюсь.