Екатерина Иртегова – Оборванные ноты (страница 6)

– А, у вас дела остались. Ну, тогда понятно. А я вот прямо спокоен. Как-то и успел все. Так все, как у людей было, семья, работа, всего хватило. И шестеро детей, и восемь внуков. Подустал, знаете ли, немного. Но вот Дженни… Стыдно сказать, но дожидаться все-таки не хочу ее. Все она мечтала об укротителях мустангов или о тореадорах. Все сорок лет брака мне говорила: «Эх, если бы не вышла тогда за тебя, то…» Пусть и ей повезет на сей раз. А я, пожалуй, теперь буду убежденным холостяком.

Мимо, сквозь прозрачные стены плыли облака.

– Пожалуйста, дай мне паузу. Ну, не могу я больше. Устал. – Голоса за плотным туманом стали громче. Мне стало очень неудобно, как будто я подслушивал соседскую тайну, мне не предназначенную. Но деваться было некуда.

– Нет у нас пауз, ты же знаешь. Даже облака плывут все время. Все мы делаем свою работу.

– Нет сил у меня больше, устал я. Устал гнаться, устал налаживать все вокруг, устал деньги эти дурацкие зарабатывать, от женщин устал, от детей устал. Ремонты эти, покупки, подчиненные, бизнес, вся эта круговерть. А хочется выдохнуть, понимаешь? Да куда там! Откуда тебе понимать? Ты здесь сидишь, да только и знаешь что нас то туда гоняешь, то назад забираешь, еще часто и в моменты самые не подходящие.

– Это не совсем так. Работа у меня очень большая и ответственная. Но я с тобой разговаривать об этом не буду. Ни сейчас, ни потом.

– А с кем будешь? – Из-за перегородки раздался нервный смех. – С тибетскими монахами будешь? Которые только и знают, что сидят на вершине самой высокой горы, едят рисовые зерна с воздухом и молятся?

– С некоторыми из них да, буду говорить и на более глубокие темы. Но нам надо сейчас поспешить. Рахиль и Нахман, уже семнадцать лет хотят первенца. Последняя надежда у них – это ты. Они верили и много терпели, мне надо послать им чудо.

– Посылай. Я же при чем?

– Так кроме тебя никого нет сейчас.

– А те, в коридоре вон даже двое сидели. Пошли их.

– У них другие задачи будут, в других местах. Другие уроки.

– Дай мне паузу. Не надо мне ни рая, ничего. Дай посидеть здесь просто, отдышаться. Устал я даже дышать, устал любить, устал терять, устал видеть этот мир весь, слишком много в нем горя. Да сплошное горе! Больные дети, старые люди, нищета, несправедливость, и терпеть, тянуть. Не могу больше.

– Те люди, к которым ты придешь, дадут тебе очень много. Будет много любви и тепла. Ты узнаешь что такое бескорыстная доброта, забота, и просто тихое счастье.

По моему лбу потек холодный пот. А мой сосед давно забыл про своих жуков и вцепился в колени ладонями так, что кисти побелели.

– Не надо мне любви. Ничего не хочу больше. Все равно потом потеряю все, людей, спокойствие, никуда этот мир не денется, если у меня будет хорошая семья. Дай спокойствия. Дай паузу. Да, в конце концов, не паузу уже хочу, а вообще, остановку. Вот стоп… и все. Сыт по горло!

– Ты хочешь стать рыбой, или деревом, или камнем? Но это все очень не просто, и ты не сможешь уже так сильно влиять на происходящее. Я тебе даю самый выгодный вариант.

– Не надо. Давай остановимся.

– Хмм. Такое добровольно просят раз лет в пятьсот. Ну да ладно. У меня нет больше времени спорить с тобой. Последний раз спрашиваю – не берешь шанс больше?

– Да незачем его брать. Игра эта с одним концом. Игроки разные, поля разные, а итог – один. Дурь это все.

– Хм. Ну, может и дурь. Да другой мир пока далек от нас. До него дорасти всем нам надо. Но спорить больше не буду. За таким шансом стоит целая очередь. Одним котом или слоном будет теперь меньше, а счастья – больше.

Где-то совсем рядом грохнуло. Мой сосед вскрикнул и, чуть подпрыгнув приземлился возле скамьи на пол.

– Что он там ему, ворота ада открыл?

– Экий вы паникер. Гром это.

Белая дымка вокруг превратилась в серую. Косые золотые линии молний стали мелькать совсем рядом. Зашумело, как от водопада. Хлынул дождь.

– Прощай, Давид. Больше не свидимся. Мне жаль. Для тебя я готовил еще очень много игр, ведь впереди были тысячи лет.

– О, все-все, дышать уже мочи нет. Дай покоя, дай тишины.

– Насчет тишины и покоя обещать не могу. Мир уж очень внизу неспокойный. Но если попадешь в нужные руки и в нужное место – своеобразный покой на несколько сотен лет уж точно будет обеспечен. Прощай.

Дождь внезапно исчез, как и не было. Мы с соседом переглянулись и увидели друг друга, как в зеркало – с открытыми ртами. Преглупейшие выражения лиц, знаете ли. А по небу, за дымкой, разлилась радуга.

А где-то в Иерусалиме пожилой доктор молча снял очки, тяжело вздохнул и развел руками. Рахиль заплакала, и спустя неделю купила в хозяйство еще десять коз. А Нахман почти перестал разговаривать, и все чаще стал оставаться ночевать в маленькой хижине на краю виноградника.

А где-то в Иваново маленький мальчик, минуя песочницу, бежал, теряя сандалики, к траве. Сопя и вытирая сопли кулаком, искал, искал, раздвигая траву и ковыряя землю.

– Зюк, мама, зюк, – и мальчик, улыбаясь во все лицо, совал маме прямо в лицо огромного черного найденного жука.

– Выброси! Выброси эту дрянь! – Мама визжала и трясла руку мальчика, жук в ужасе сбежал, а мальчик зашелся воем на всю улицу.

– Мне нужен зюк, мой зюк!

– Да что ж такое, все дети как дети, а у этого одни жуки на уме с рождения. Угомонись!

И где-то на краю мира, в ковбойском салуне сидел я, сдувая пивную пену с огромного стакана, который с трудом можно было поднять одной рукой. Билл, меня зовут Билл, а вас? Вы счастливы? Не услышал. А вот я – абсолютно. Всю жизнь живу здесь, в штате Монтано. И здесь я самый главный – ведь я шериф. А еще – убежденный холостяк. Ха-ха! И мне кажется, это первый секрет моего счастья. Да, люблю пошутить. Но женитьба – точно не для меня. За ваше здоровье!

– Эй, Ден, подойди-ка сюда.

– Оливер, моя смена закончилась. Я ухожу, и ты завязывай. Мы славно потрудились сегодня. Правда, опять без толку.

– Так в том-то и дело. Иди сюда. Клянусь, вчера мы здесь все перерыли, и этого не было.

Ден шаркая подошел, пиная серые пыльные камни. Совсем рядом постепенно стихал шум моторов.

– Посмотри.

– Что это? – Оливер, не веря, дотронулся до темных выступов в скале. – Этого же не было здесь еще вчера.

– Вот и я говорю. Но черт побери, это рутил! Я не знаю откуда он взялся. Но если я не ошибся, теперь дела у нас пойдут точно! Сейчас всю базу поднимем на уши, и завтра на рассвете вызывай сюда дополнительные бригады. Вот повезло же, так повезло!

Через год из рутила получили титан, из которого изготовили авиационные двигатели и детали шасси. Часть находки ушла на изготовление труб для химического завода под Сиднеем. По этим трубам потекли едкие кислоты.

Было неспокойно, небезопасно. Остановки так и не случилось. Но можно было больше не думать, не переживать, не терпеть. Только вот не быть – не получилось.

Оборванные ноты

Стук. Стук. Стук. Из чуть слышного звук все нарастает. Больше. Больше. Темное стекло затуманивается. Будто кто-то с этой стороны комнаты дышит – на него. Туман все больше скрывает одинокий свет фонаря по ту сторону. И вот-вот, прямо сейчас – кто-то проведет пальцем сверху вниз, по диагонали. И также точно, хотя нет, съедет линия – с другой стороны.

– Папа, папа посмотри!

– А? Кто здесь? – Аркадий Иванович вздрогнул. Прядь давно не мытых волос упала на лоб. Чуть дрожащей рукой, привычным и неожиданно гарцующим жестом, откинул ее назад. Голова сама дернулась в сторону окна.

– Маша? – Стекло равномерно запотело. Без единой проплешины. – Маша…

– Опять показалось. Что ты будешь делать. Эти проклятые ночи. – Стук все нарастал, добавив шелеста. – Давление бы померить. Опять ползет, треклятое. Машка моя… Где ты?

Полы большого тяжелого халата разъехались, пустив поток холодного воздуха на бледную пижаму, выстиранную почти до состояния марли, но кое-где еще сохранившую пятна синих полосок на серой ткани. Запахнув халат почти в два раза, а ведь когда то он едва на нем сходился, Аркадий Иванович тяжело пошаркал к окну. Большие пальцы на ногах вылазили в дырки при каждом шаге, цепляясь о подошву.

– До-ождь. Это не давление, слышь, Васек? – Старик слабо то ли кашлянул, то ли прочистил горло. Рыжий кот с неожиданно серым пятном на груди приподнял голову, тут же положив обратно и устремив глаза в серую темень камина. Его никто не зажигал уже много лет, но привычка лежать возле него и смотреть в эту сторону – осталась. Аркадий Иванович дыхнул. Вместо пара в стекло вдруг полетела слюна, вместе с вырвавшимся-таки кашлем. Сгибая спину, с досадой мазнул рукавом халата по окну. Вырвать бы. Вырвать из головы все эти картинки. И эти голоса, приходящие каждую ночь вместе с этими звуками. За стеной, или с улицы, или из самого неба – не разобрать, сначала несмело, равно, как и обычно, нажали несколько клавиш. Фортепьяно. Сейчас их нажмут еще три раза. Четыре. Все как обычно. И слава богу. Руки взметнулись сами собой, делая замысловатые жесты пальцами. Пасс по клавишам. Сколько раз уже Аркадий Иванович недоумевал – где? Да где же стоит это пианино? Если на мансардном этаже всего одна крохотная квартира – его. Этажом ниже пианино быть не могло тоже – жильцы одной из квартир давно съехали, закрыв ее, а во второй квартире обитала чопорная семейная пара, которая жила по законам природы и ложилась спать всегда до заката солнца, когда бы он ни случился. Но эти звуки неслись каждую ночь. Аркадий Иванович добрел до кресла, и, тяжело опираясь на поручень одной рукой – другой все же дирижировал, помогая неизвестному пианисту выводить ноты, сел.