Екатерина Иртегова – Оборванные ноты (страница 7)

– Четче надо, четче в этом месте! Сколько раз говорил! И сфальшивишь же опять, шельма, да? – Шея вытянулась и прядь волос вновь упала на лоб. А тонкие пальцы с коричневыми ногтями застыли лишь на миг. – Сфальшивил! Не подвел! – Удовлетворенно хмыкнув и откинув прядь, натянул на костлявые колени покрывало, с трудом вытянув его из-под себя с сидушки. Нижние октавы мерно повторяли, казалось, всего три аккорда, не уставая. А верхние порхали. Выше, выше, пытаясь вырваться от нижних. Но куда им, без них. Тук-так-тук – если бы это не был мансардный этаж – наверняка пошел бы открывать дверь. Как не поверить, что это ни… Машка вернулась с улицы, уж точно не насовсем. Воды попить.

– Машка! Маш, уроки! Да погоди ты, стой, кому говорю! – Запыхавшееся личико сквозь граненые стенки стакана троилось. И только и было видно, что грязные пальцы с разводами мокрого песка да рыжая челка, прилипшая змейками по вискам.

– Пап, нет! Там Петька пришел! Если я сейчас туда не спущусь, его уведет лахудра эта, Танька! Пришла сегодня, в платье новом она! У-ух, косы б ей повыдергать!

– Маша нет! Ты из-за этих мальчишек жизнь себе поломаешь, Ма… – Дверь с треском захлопнулась, заставив ошалелого кота, перебравшегося на подоконник свалиться вместе с горшком засохшей герани, бывшей когда-то красной. Земля разлетелась, горшок треснул, а герань, словно в победе – оказалась сверху.

Пауза. За стеной, или в небе, всегда в этом месте брали паузу, а Аркадий Иванович аккуратно соединял пальцы, словно происходило что-то неправильное, а он пытался удержать эту хрупкую нотную нить на кончиках пальцев. Не потерять ее. И не сломать. При этом.

– Нельзя! Нельзя прерываться на половине произведения! Я сколько раз твердил! – Начал играть – играй до конца! – Сквозь полуприкрытые глаза посмотрел на полыхающие фиолетовые кончики пламени. Повеяло запахом, таким знакомым. Пальца разжимать нельзя было, но так хотелось потереть их, вспоминая. Вроде звон бокалов… Да-да, что-то похожее. И голоса, мужские. Женский смех, музыка. Этот запах. Цветы эти на столе стояли, белые с желтым. Всегда путал, как их… За стеной вновь заиграли. С той самой брошенной ноты. И хорошо, а то-б все-таки потер. То ли мимоза, то ли нарциссы. Весенние эти, женщинам дарят все их, в начале весны. И Надька – обижалась все, что не дарил никогда. А зачем? Как можно, деньги тратить. На это. Вверх, вверх, да, правильно, верно берешь. И нижние, нижние октавы, фоном… Куда без них. Огонь в камине может и правда – горит? Глянь ведь как – фиолетовый, рыжий, синий, живой! Может, Надька вернулась, пока задремал? Стук, стук.

– Надя! Наденька! Ты вернулась! – Громкий стук то ли ставен, то ли двери, треснувшей о стену. Поток льда вместе с каплями дождя ворвались из окна в комнату. Покрывало сползло вниз, стаскивая за собой и халат. Шаг вперед, еще! – Да постой же ты! – Ноги, запутавшись в тряпье, неловко подвернулись. Руками с размаху успел схватиться за камин. Кот, взвизгнув, унесся в темный проем двери. Почему она открыта? Ведь закрывал ее. Давно уже. Закрывал. А когда? Выпутывая ноги, нервно посматривал в сторону, куда унесся Васька. Из открытой двери веяло сыростью и холодом.

– Подожди! А ну-ка, ну-ка… Подожди! Тихо! Тихо, кому я сказал! – Аркадий Иванович крикнул так, что испугался сам. Он так давно не слышал крика. – Подожди-ка… – Он посмотрел на свои пальцы. Дрожат, как обычно. Сухая прозрачная кожа вот только почему-то темнее, чем обычно. – Почему тихо? Тихо. По-че-му тихо? – Взгляд растерянно скользил по стенам. Квадраты рамок с чернотой внутри. А кто там? Как разглядеть? И свет не зажег. Впрочем, как обычно. Светлые рулончики отклеившихся обоев. Силуэт тумбы. – Почему тихо?

За стеной не играли. Никто не играл за стеной. Больше.

– На середине! Как! Как можно было оборвать на середине! Да кто посмел! – Кулак – нет, не тяжело – опустился, неловко попав во что-то скользкое. – Это… Это потому что я перестал дирижировать? Ты, обиделся что ли? Так я и не думал, что это так важно, для тебя. Споткнулся, будь неладен камин этот. Показалось. Что это… – Невидимый собеседник через стену, казалось, внимательно слушал. – Ну, огонь. Что Надька. Надька с Машей ну. Вернулись, понимаешь? Зажгли тут все. Пока я заснул. А ты играл. Ты же пока играешь, они могли вернуться. Правда ведь? – Что-то мокрое закатилось в уголок рта. – Давай попробуем опять? Я вот так подниму руку. Так, да? С той ноты, где остановились. И продолжим. Давай! – Взмах руки застыл в напряженном ожидании. Тремор этот проклятый. Но все ведь все равно понятно, что готов.

– Ну? – Вроде одинокая нота. Но нет, где-то скрипнула половица. – Ну? Ну!! Да заиграй же ты, черт возьми! – Рука задрожала сильнее.

– Мяу! Мяу! – Из темного проема с ледяным ветром и запахом пыли понесся громкий призыв.

– Васька, куда тебя-то понесло! Куда, ночь же! – Аркадий Иванович торопливо стал озираться в поисках одежды. В темной куче на полу было сложно разобрать, что там с рукавами, что нет. Вырвав оттуда первую попавшуюся тряпку, торопливо, как мог, пошаркал к двери.

– Васька, подожди! Ну, куда и ты то убегаешь? – Шаткие ступени с мансардного этажа заставили схватиться за перила и ступать осторожней. Через несколько пролетов внизу горел свет. Аркадий Иванович, чуть прикрыв глаза правой ладонью, спускался вниз, все более неуверенно. Лампа вдалеке чуть искрила и покачивалась. Где-то справа, внизу, мелькнуло что-то фиолетовое. Такое знакомое. Родное. Еще, еще.

– Надька! Ты когда успела свое платье надеть! Да постой ты! Да постой! Ну не убегай же ты хоть в этот раз! На-дя!! – Топот ног несся все быстрее. – Надя постой, дай хоть извиниться! Чурбаном был! Слышать ничего не хотел, Машку вот тоже! Да слышишь ты? – Фиолетовый подол несся вниз и будто и вверх одновременно. – Надюшка вернись! Заново начнем все! На…

Гудок оглушил прямо в лицо. За спиной громко хлопнуло. Аркадий Иванович растерянно оглянулся. Подъездная дверь, пытаясь закрыться, ударяла сама об себя, не справляясь с поломанным кодовым замком.

– Да отойдите вы! Стоите прям на дороге! – Мимо пронеслось что-то желтое, везя на себе высокую невнятную фигуру.

Глаза слепило от фонарей и разноцветных вывесок. Фигуры, похожие на черные палки, двигались вправо и влево. В ступни дало холодом. Медленно опустив голову, с удивлением обнаружил свои вылезшие из тапок пальцы – в слякотной луже. Закашлялся. На сей раз не от першения. Воняло. Слева отчетливо неслась вонь. Неслась вонь и… И – что-то еще. Старик медленно, боясь спугнуть пошел. Вонь все усиливались. А с ней – и ноты. Оттуда неслись ноты. Те самые. Ноты. Правая рука, сама собой взметнулась вверх, помогая. А за ней – и левая. Да-да, вверх, выше, молодец. Над головой – показалось, может, нет. Что-то пронеслось. Вроде летучая мышь – но почему белая? Смотреть туда было нельзя. Смотреть надо было в сторону звука.

– Играй, играй! – Забыв о привычной боли в коленях, побежал. Быстрее, еще!

Дом неожиданно закончился поворотом. Обнаружив большую, выше человеческого роста раза в три, помойку с нещадными запахами, которые Аркадий Иванович перестал. Чувствовать.

Посреди огромной кучи стояло оно. Мелькая белыми клавишами, словно флагом. Посреди помойки стояло – пианино. Перед ним был деревянный ящик, на котором сидела хрупкая маленькая фигурка. Старательно держа спину и упорно поддерживая верхние ноты – нижними. Неслышно ступая, подошел, позабыв дирижировать. Вновь.

– М-маша?

Звук оборвался, фигурка вздрогнула, моментально оторвав руки от клавиш и вскочив. Перед ним стоял мальчик. Испуганные глаза смотрели из-под черной челки.

– Вы кто?

– Это… Это вот ты? – Аркадий Иванович дрожащей рукой махнул в сторону пианино.

– Что, я? – Мальчик чуть попятился назад.

– Играешь. Каждую ночь.

– А что? Мешаю? Тоже жаловаться будете?

– Нет, нет, что ты, что ты! Я… ты играешь, значит?

– Я.

– А почему – здесь?

В куче зашуршало, обнаружив розовый длинный хвост.

– А где еще? Тут выбросили пианино, никому оно не надо. Вывозить тоже никто не станет – дорого. Я и играю.

– Ночью?

– Ночью. А когда еще? Днем – школа, за братьями, сестрами еще смотреть надо.

– Как звать тебя?

– Саня. А вам зачем?

– А меня – Аркадий. Я б руку протянул, – мальчик метнулся было назад, – тихо, тихо, но боюсь напугать тебя. А почему ты играешь здесь, на помойке, а не дома?

– Дома не на чем. Да и батя сказал, когда мы переезжали, что бандуру эту, ну, пианино в смысле, за собой не попрет. Продал. Сказал, чтоб не дурили мы с мамкой и бросали музыкалку эту. Я отходил два года туда. А мы сюда с другого конца города переехали. Я там…

Мальчик вдруг отодвинул челку и еще более настороженно всмотрелся в старика, одетого в черный фрак с длинными узкими фалдами сзади, но почему-то с оторванными рукавами, и остановил взгляд на пальцах, торчащих из тапок. Аркадий Иванович, проследив за его взглядом, остановился там же.

– Я… Саня, у меня есть костюм. И туфли. Дома. Хотя, не дома… Ну, там, где живу. Просто одевать – не для кого, и некуда. Давно. А эти – прохудились вот. Не замечал даже.

За спиной что-то понеслось, заставив вздрогнуть обоих. Кот Василий, получив свободу, с радостью несся за серой убегающей тенью.

– А ты что-то еще умеешь играть кроме, кроме… – Пальцами он было начал выводить нота за нотой.