Екатерина Горбунова – Шестая сказка (страница 7)

То запрыгало по лестнице, пока не оказалось у ног Мираса. Юноша пригляделся и узнал старое колечко матери, украденное разбойниками с его пальца. Рассердившись, он поднял даже не ветер, а настоящий ураган, цветы закружило по усыпальнице. Кувшины с благовониями обрушились на голову воришкам, оставляя глубокие ссадины и синяки. Потом дверь усыпальницы сдалась под напором обезумевших бандитов, и те, с нечленораздельными воплями помчались по кладбищу.

Мирас поднял колечко. Единственная память о человеке, посвятившем ему жизнь, подарившем ему годы безоблачного счастья и любовь. Оно странным образом вернулось к нему, принеся душевный покой и легкую грусть. Юноша припрятал было колечко в пояс, но потом испугался, что вновь потеряет, и надел на мизинец. Внутри сразу разлилось тепло, будто Мираса обняла матушка и шепнула слова поддержки.

9

Амаль сама не поняла, когда прикосновения прекратились. На тот момент ее охватила такая паника, что девушка бы и свое имя не вспомнила. Состояние было такое, словно внутри надувается воздушный шар, еще мгновение, и он лопнет, разрывая ее на кусочки.

Девушка пробовала вспомнить хоть какие-то молитвы, но все слова напрочь стерлись из головы. Она осталась одна. С непослушными губами, обуреваемая неподвластными ей чувствами, во власти непонятно кого.

А потом раздался вой, сменившийся хохотом. Амаль осознала, что липких прикосновений больше не чувствует, осталось лишь ощущение сквозняка, будто с нее содрали одежду.

Девушка присела в полном бессилии. Что делать дальше, куда идти – она не представляла. Вечный Мир оказался не уютнее земного. Мирас пропал. Амаль не удивилась бы и тому. что свет сузился до размеров крошечной тюрьмы.

Хохот перешел в слова:

– Никто из вас не выйдет до тех пор, пока не вернете все, что вам не принадлежит! – произнесенные загробным голосом с подвываниями и несколько нарочитым актерством.

Казалось, это говорит ее муж. Амаль удивленно огляделась по сторонам. Что вообще происходит?

– Мирас! – позвала она сначала робко, а потом повторила уже более настойчиво: – Мирас!!

Но кроме стрекота кузнечиков больше ничего не услышала, похоже, ее нежеланный супруг ушел достаточно далеко. Ей не осталось ничего другого, как подняться и пойти за ним, правда, она совершенно потерялась, в какую сторону двигаться, и вполне возможно, сейчас лишь отдалялась и отдалялась от него.

А Мирас застрял в мире живых. Он прибрал усыпальницу, сложил, насколько мог аккуратно, сломанные цветы, заново обрядил тело Амаль. Оно оказалось высохшим и легким, гниение и распад не коснулись его. Сейчас девушка уже не казалась Мирасу настолько отталкивающе-безобразной, лишь изможденной болезнью, одиночеством, печалью. Недуги и тоска никого не красят. Боль тисками охватила Мираса, когда он вспомнил сцену, увиденную в шаре. В чем вина этой девушки? Чем она заслужила свои страдания? Он поначалу испытывал к ней неприязнь, но разве она выбирала свою судьбу? Хорошо, что Вечный Мир скрыл земное, и с каждым часом, проведенным там, Амаль становилась только милее.

Убедившись, что тело супруги выглядит достойно, Мирас поднялся по ступенькам и вышел наружу из склепа. Сдвинуть с места дверь не получилось, но зато удалось вызвать ветер, который и захлопнул ее. Парень увидел, что замок сбит и валяется в стороне. Поделать с этим Мирас ничего не мог, оставалось лишь понадеяться, что те воришки надолго забудут дорогу на кладбище, а новые не появятся.

Юноша повернулся лицом к рассвету. Как красиво. Яркие краски разливались по небу, солнечные лучи прорезали облака сияющей короной. Бисеринки росы переливались на травинках драгоценными камнями. И в этом прекрасном мире живут люди, совершенно не ценящие эту красоту!

Впитав в себя силу начинающегося дня, Мирас направился к Храму. Не осознавая своих желаний, без определенной цели, возможно, просто посмотреть, как живется Мауни и Хейко, после того, что они натворили.

Служители просыпались рано. Еще до первых лучей солнца они совершали омовение, чтобы не читать утренние молитвы с грязными руками и лицом.

– Еще бы умывали свои души, – проронил Мирас.

Служитель, нечаянно услышавший его слова, вздрогнул и обернулся. Он оказался молод и незнаком. Ни одного волоска не росло на его голове. Безбровое лицо казалось удивленным, но не испуганным, как у расхитителей усыпальниц.

– Кто здесь? – мягко поинтересовался служитель.

Пугать его Мирасу не хотелось.

– Бесплотный дух, – ответил он. – Проведи меня к брату Хейко, – попросил, пользуясь возможностью.

– Конечно! – с восторженностью ребенка отозвался служитель.

Он повел Мираса по тропинкам храмового сада, минуя пристройки, прямиком к кельям. Дойдя до одной из запертых дверей, тихонько постучал.

– Разве брат Хейко не служит больше при лечебнице? – удивился Мирас.

Служитель помотал головой и вздохнул.

Дверь открыл не Хейко, а глубокий старик в храмовой одежде.

– Валид? – удивился он. – Ты пришел навестить нашего брата?

Мирас скользнул в дверь и увидел: Хейко лежал на скамье, прикрытый целым ворохом покрывал, бледный, постаревший, будто прошли десятилетия. Глаза его провалились и смотрели в вечность. Кожа казалась серой. Он вяло перебирал пальцами край покрывала.

– Ты пришел, – прошелестел Хейко.

Мирас оглянулся, думая, что тот обращается к служителю, показавшему дорогу, но Валид еще стоял у двери со стариком.

– Ты пришел за мной, – повторил болящий, и Мирасу стало понятно, что тот видит его. – С тех пор, как я не рассчитал дозу, дающую расслабление телу и языку, невольно став твоим убийцей, моя душа не может найти покоя, совесть истончает кости и травит кровь. Мауни пытался убедить меня, что ты бы и без того испустил дух, но у него не вышло. Мне затмил разум блеск монет в тот день, однако получив причитающееся, я не стал счастлив. Ты проклял меня?

– Нет, – ответил Мирас и понял, что говорит правду.

– Я не верю тебе! – простонал Хейко. – На твоем месте мне бы хотелось тебя наказать! И что, кроме посмертного проклятья, может так истощить тело?

– Поначалу я возненавидел тебя. Но оказавшись в этом мире, осознал, что хочу взглянуть в твои глаза. Ты наказываешь себя сам, не мое проклятие, – молвил Мирас и отступил прочь. – Прощай навсегда!

10

Амаль шла и шла вперёд, привыкая обходиться без воды и пищи, осознав, что не только к прошлому не вернуться, но Вечный Мир мало соответствует ее представлениям о нем. Идти без компании, пусть и навязанной, оказалось тоскливо. Амаль уже привыкла делиться мыслями, впечатлениями, моментами. Наверное, сейчас

девушка не

стала бы противиться даже компании Рамины, появись та в Вечном Мире.

Амаль четко представила ее надменно вскинутый подбородок, расправленные плечи, прямую стать. Рамина будто и впрямь пошла рядом.

– Ты помнишь, – заговорила вслух девушка, обращаясь к воображаемому образу, – как мы встретились впервые? Отец не слишком хотел жениться, но сваха убедила его, что негоже известному торговцу оставлять единственную дочь без присмотра, на нянек-мамок, бесправных рабынь и служанок без рода, племени и воспитания. Сказала, что у нее на примете имеется достойная молодая вдова с двумя девочками, примерно моего возраста. Это после мы уже узнали, что вы со свахой близкие родственницы. Отец согласился на встречу. Мы с ним готовились все утро. Я надела лучшее платье и нацепила все матушкины бусы, надеясь понравиться тебе. Сейчас я понимаю, что выглядела, должно быть, как ярмарочная обезьянка, но отец ничего мне не сказал, а я руководствовалась своим пониманием красоты. Слуги начистили серебро и хрусталь. Рабыни вымели всю пыль. Ты вошла, в сопровождении свахи, – Амаль судорожно вздохнула, будто заново переживая этот момент, – подошла ко мне и заявила, что я девочка, а не балаганный ряженый. Потом провела пальцем по картинной раме и печально выдала, что дом запущен без женской руки. Дальше больше, ты раскритиковала и посуду, и кухарку. К концу встречи я ненавидела тебя. А отца будто заворожили, он соглашался со всем, кивал, повторял, что дом без женщины – это тело без души, взор без огня, песня без чувства. Ты была красива! А он давно вдов.

Амаль замолчала. В горле будто образовался комок, мешающий говорить. Воображаемая мачеха все шла рядом, не отставая ни на шаг, непривычно молчаливая. Девушка продолжила, лишь овладев собой.

– После свадьбы отец тут же уехал с караваном. А я осталась, как и раньше, на мамок-нянек, бесправных рабынь и служанок без рода-племени и воспитания. Ты дарила любовь и внимание лишь своим дочерям. Мне оставались только пригляды за вами и книги. По ним я училась, как себя вести, как одеваться. Но я была подвижным ребенком, надолго в полном порядке моя одежда не оставалась. Ты покупала новую, а потом жаловалась отцу, сравнивая меня и своих дочерей, которые только и делали, что сидели, как раскормленные кошки. Отец выслушивал тебя, но слишком любил меня, чтобы наказывать. Сейчас я думаю, ты вела себя так, потому что боялась, что рано или поздно до него дойдет, что он выше по рождению, что управление таким огромным домом для тебя в новинку, что твои дочери не знают грамоты, а ты сама едва можешь написать имя. Да-да. Это не осталось для меня секретом. И то, что ты тайно занималась с приходящим учителем – тоже. Его посоветовала сваха, старого ученого старика, который, однажды увидев меня, очень удивился, что я не прихожу на занятия к тебе и твоим дочкам. Тебе не осталось иного, как звать и меня.