Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 49)
Сражение самое кровопролитное, будем удерживать; по сю пору идет порядочно».
…Красный холм походил на вулкан, плевавшийся раскаленными ядрами и окутанный смрадным дымом. Корпус Нея перешел через Семеновский овраг, поляки Понятовского захватили Утицкий курган, кавалерия Мюрата шла в третью атаку на холм, у подножия которого ее ждала русская пехота. Под Барклаем убило лошадь – уже третью, он спокойно встал и приказал подать другую. Спасая пехоту, генерал повел в атаку два кавалерийских корпуса и бригаду кирасиров.
В пятом часу пополудни русские отступили, оставив холм, покрытый трупами, в руках французов. Из двенадцати адъютантов рядом с Барклаем оставались трое – Закревский, Сеславин и Левенштерн, двое последних были ранены, но сам Михаил Богданович не получил ни царапины. Генерал Шевич с кирасирами и кавалергардами опрокинул саксонцев, зашедших слева от Красного холма; преображенцы, семеновцы и финляндцы отбили штыками атаку кавалерии у Семеновского. Наполеон смотрел в подзорную трубу на поле, ставшее кладбищем его кавалерии. Послать в бой гвардию он так и не решился.
Атаки прекратились, не утихала лишь артиллерийская пальба, да перестреливались егери в передовых цепях. Наступившая тьма поглотила эти звуки. В кромешном мраке ополчение, так и простоявшее весь день в лесу со своими пиками, двинулось вперед, взобравшись на какой-то холм. Дым оседал густым туманом, сквозь который тускло сияли огни вражеских костров. От всей земли поднимался неясный гул, в котором сливались стоны, вопли и мольбы о помощи. В темном небе вырисовывались угольные силуэты казаков, занявших господствующие высоты; напротив них чернели неприятельские дозоры. В полнейшем молчании ратники побрели по дороге к Можайску.
…В 8-м уланском полку Доминика Радзивилла осталось пять офицеров и пятьдесят два солдата; они легли спать у ног своих коней, подложив под голову трупы.
…Вяземский сам не помнил, как он очутился в избе, где лежал раненый князь Багратион. С ним был князь Федор Гагарин, брат Веры, – неслыханная удача. Накормив и напоив голодного Вяземского, шурин сел рядом, достал из кармана обтрепанную пачку писем, перевязанную лентой, и медальон, положил на стол, подвинул к нему. Что это? Князь Петр раскрыл медальон – оттуда на него смотрела юная Вера. Он вопросительно уставился на Гагарина.
– Маслов, – шепнул ему князь Федор.
– Убит?
– Скончался. Просил вернуть ей. Ты передашь?
Вяземский смотрел на портрет и письма с грязно-коричневой каймой. Кровь? Нет, он не мог себе представить, как он вручит своей жене ее письма к первому жениху, потерявшему жизнь в сражении, в котором сам он лишился двух чужих лошадей. Пусть лучше Федор.
…Милорадович был совершенно уверен, что с рассветом сражение возобновится: дело не проиграно, неприятель истощен и обескровлен, осталось его добить. Однако к утру ему доставили приказ главнокомандующего возглавить вторую колонну из четырех, которыми армия отойдет к Можайску. В одно мгновение расслабленность сменилась суматохой и давкой: на узкой дороге теснились артиллерия, пехота, кавалерия, обозы; крики начальников, ржание лошадей, свист нагаек, ругань, божба…
Жители навстречу не попадались, Можайск казался брошенным, из некоторых домов уже успели выбить окна и двери. Из одного из них выходил солдат, нагруженный разными пожитками; Милорадович остановил его, подозвал первого попавшегося унтера и велел расстрелять мародера.
Прибыв на приготовленную для него квартиру, Кутузов приказал Беннигсену найти удобную позицию для нового сражения: уж лучше пасть под стенами Москвы, чем предать ее в руки врагов.
Лучшие купеческие дома в Можайске были заполнены калеками, умиравшими от жажды. Ларрей велел вынести мертвых, дать живым воды и немного сухарей, перевязать открытые язвы. Французских раненых клали в церквях и присутственных зданиях; когда места не хватало, русских выносили из домов и складывали грудой на площади. Ларрей со своими хирургами уже вовсю орудовали пилами, куча отнятых рук и ног росла с каждым часом.
…«Можайск, 9 сентября 1812 г.
В Вену, австрийскому императору Францу I.
Господин Брат мой и дражайший тесть! Спешу сообщить Вашему Императорскому Величеству о счастливом завершении Москворецкого сражения, состоявшегося 7 сентября у села Бородино.
Зная о личном участии, которое Ваше Величество принимаете во мне, я счел своим долгом лично сообщить Вам об этом памятном событии и о моем добром здравии. Я оцениваю потери неприятеля в сорок или пятьдесят тысяч человек; в сражении у него было 120–130 тысяч человек. Я потерял от восьми до десяти тысяч убитыми и ранеными, захватил 60 орудий и огромное число пленных. Мой авангард выдвинулся на шесть лье вперед.
Снова прошу Ваше Величество подкрепить князя фон Шварценберга, чтобы он поддержал честь австрийского оружия, как уже делал это прежде.
Особливо прошу Ваше Величество сохранить ко мне свое доброе расположение в обмен на чувства, которые испытываю к Вам я.
…«Потери наши: 49 генералов, 37 полковников, 28 тысяч прочих чинов, из них убито 6547», – читал маршал Бертье донесение инспектора смотров. Эти сведения он приказал держать в секрете: они расходились с бюллетенем, который император отправил для опубликования в «Универсальном вестнике».
Донесение князя Кутузова о Бородинском сражении было напечатано в «Северной почте» в день тезоименитства императора Александра. «По вернейшим известиям, к нам дошедшим, и по показанию пленных, неприятель потерял убитыми и ранеными 42 генерала, множество штаб– и обер-офицеров и за 40 тыс. рядовых; с нашей стороны потеря состоит до 25 тыс. человек, в числе коих 13 генералов убитых и раненых, – сообщал главнокомандующий. – Сей день пребудет вечным памятником мужества и отличной храбрости российских воинов, где вся пехота, кавалерия и артиллерия дрались отчаянно. Желание всякого было умереть на месте и не уступить неприятелю. Французская армия под предводительством самого Наполеона, будучи в превосходнейших силах, не превозмогла твердость духа российского солдата, жертвовавшего с бодростью жизнь за свое отечество».
Оптимистичная концовка никого не радовала: если одержана победа, почему же наша армия отступила на следующий день? Ходили упорные слухи, что Москва будет сдана. Положительных известий о родных и близких нельзя было получить никаких; говорили, что генералы Багратион, Тучков 1-й, оба Бахметевы, князь Горчаков, граф Воронцов серьезно ранены, другой Тучков убит, граф Кутайсов пропал – возможно, в плену. Вся гвардия была введена в бой! Вот это тревожило Ивана Борисовича Пестеля больше всего. Павел был там, не мог не быть, вдруг он тоже убит? Нет, Господь этого не допустит! Но он может быть ранен, и даже тяжело; возможно, он просто не в силах сейчас держать перо, чтобы послать о себе весточку. Ему нужен знающий врач и хороший уход, а на это потребны деньги… Собрав всё, что оставалось в доме, – тысячу рублей – Пестель отослал их в Москву на имя гражданского губернатора Обрескова с просьбой передать эти деньги сыну, когда его местоположение станет известно.
«Завтра на рассвете выступают к Можайску форсированными маршами два полка, в коих 4600 человек совсем на службу готовых. Через два дни еще полк 2300 человек из Подольска. Отсюда послезавтра батарея с понтонной ротой и 100 человеками из ополчения, совершенно выученными пушечной стрельбе. Арапетова три роты с орудиями и снарядами уже пошли. Да найденные между Подольском и Боровском моим курьером все ящики от артиллерийской дивизии, в Коломну следующей с снарядами, обращены к Можайску. Сверх того завтра на подводах повезут к армии 26 000 снарядов для пушек. Лошадей 500 с хомутами надеюсь послезавтра отправить».
«Завтра» прошло вчера, уже наступило послезавтра, а обещанного графом Ростопчиным подкрепления пока не видать. Кутузов нарочно ушел к Подольской дороге для скорейшего объединения с ним и дожидался в деревне Нара. Ему донесли, что корпус Богарне пошел от Можайска на север и находится около Рузы; светлейший приказал генералу Винцингероде отправляться со своим отрядом к Звенигороду и перекрыть там дорогу на Москву, послав заодно гонца к генерал-губернатору, чтобы тот готовился дать отпор супостату с московской дружиной.
Из опытов Леппиха опять ничего не вышло: машина сделала несколько движений крыльями – и лопнули рессоры. Как только он получит сталь лучшего качества, всё пойдет на лад! Ростопчину надоели эти отговорки. Маленький шар на пять человек Леппих не сумел наполнить газом в три дня вместо десяти часов, аэростат не поднимал и двоих, большая машина вряд ли вообще когда-нибудь будет готова. Это просто шарлатан – или сумасшедший. Или и то, и другое сразу.
Ну да Бог с ним, даже потраченных на него денег не жалко. Не от него следует ждать главной беды. Мартинисты проклятые! Сенаторы! Слишком большую волю взяли! Послали депутацию в главную квартиру русской армии, чтобы узнать от самого светлейшего, не в опасности ли находится Москва, а московского главнокомандующего вызвали в Сенат, чтобы расспросить о способах защиты и мерах, какие он намерен принять. Вот еще! Дел у него других нет, как с ними объясняться! Граф отправил в Сенат адъютанта с приказанием закрыть заседания и немедленно выехать из Москвы, а кто будет упорствовать, того увезут под хорошей стражей.