Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 51)
Генерал Беннигсен предложил поставить армию от деревни Фили до Воробьевых гор. Осмотрев позицию, полковник Толь нашел ее довольно хорошей, хотя и слишком обширной для имеющихся войск; Кутузов согласился с ним, сказав, что недостаток солдат можно вознаградить избытком артиллерии, и тотчас приказал строить на Поклонной горе большой редут, ставить батареи у тракта на правом фланге, а лес наполнить егерями. Слушая эти распоряжения, Барклай, Дохтуров, Коновницын молчали, один только Ермолов громко сопел. Светлейший спросил его, как ему кажется позиция; тот отвечал, что по одному только взгляду судить трудно, но и видимые отсюда недостатки не допускают мысли о возможности на ней удержаться.
– Здоров ли ты? – Кутузов нарочито взял Ермолова за руку и пощупал пульс.
Этот жест должен был сойти за шутку, однако никто не улыбнулся.
– Вы не будете здесь драться или будете непременно разбиты.
Голос Ермолова прозвучал слишком громко в полной тишине. Кутузов смотрел на него, часто моргая.
– Ступай осмотри позицию как следует и доложи мне.
Барклаю было видно светлейшего в профиль: полуприщуренный правый глаз с бельмом, крупный нос, брыли, чуть вывернутые влажные губы, отвислый второй подбородок; голова выглядывает из ворота мундира, будто черепаха из панциря. Нет, он не хочет сражаться. И понимает, что сражение невозможно. Позиция невыгоднейшая: в тылу – Москва-река, от правого фланга к центру течет речка Карповка с крутыми берегами, мосты на ней окажутся под огнем неприятельских батарей, на равнине против Воробьевых гор неприятель сможет расположить более тридцати тысяч человек, если поставить там равноценные силы, придется ослабить остальные участки фронта, и времени на рытье укреплений тоже нет; отступать возможно будет только через город. Нет, Кутузов не станет сражаться. Но ему недостает мужества сказать об этом вслух. Ведь он поклялся своими сединами, что французы войдут в Москву, только перешагнув через его хладный труп! Как будто это так трудно сделать. Он хочет, чтобы его
Возле большой, крытой дранкой избы-пятистенка, которую занимал Кутузов, Ермолов столкнулся с графом Ростопчиным. Граф взял его под руку, отвел в сторонку и зашептал:
– Не понимаю, зачем вы непременно хотите защищать Москву, когда неприятель ровным счетом ничего не приобретет, если ею овладеет? Казна и имущество вывезены, из всех почти церквей взяты золотые и серебряные украшения, важнейшие государственные архивы спасены, дворяне и купцы укрыли свое лучшее имущество. Москва почти пуста! Кого французы в ней найдут? Тысяч пятьдесят самого беднейшего народа, которому больше некуда податься. Если вы оставите Москву без боя, то за собой увидите ее в огне!
Последняя фраза как будто поразила генерала. Довольный этим, Ростопчин сел в карету и уехал, а Ермолов поднялся на крыльцо и толкнул скрипучую дверь.
– Видел ты сейчас московского градоначальника? Он прямо пред тобой вышел в сени, – с порога спросил его Кутузов, сидевший за столом на лавке у стены. – Помилуй Бог, я и не знал, что неприятель не снищет никаких выгод приобретением Москвы! Раз так, то нет причин удерживать ее с чувствительными потерями. Что ты об этом думаешь?
Ермолов молчал, немного растерявшись. Что это? Снова шутка? Испытание? Кутузов ждал, глядя ему прямо в глаза; его лицо дышало простодушием и невинностью.
– Я полагаю, что нашему арьергарду было бы прилично оказать хотя бы некоторое сопротивление, – сказал наконец Ермолов.
Князь приказал созвать генералов на совет.
Барклай-де-Толли всё еще считался военным министром (приказ о его увольнении от этой должности еще не доставили из Петербурга), он взял слово первым.
– Позиция весьма невыгодна, – начал он, – дожидаться в ней неприятеля опасно, превозмочь его превосходящие силы – более чем сомнительно. Даже если бы мы сумели удержать поле сражения за собой, понеся такой же урон, как при Бородине, мы были бы не в состоянии защищать столь обширный город. Потеря Москвы будет чувствительною для государя, но не внезапным для него происшествием; он полон решимости с твердостью продолжать войну, утрата древней столицы не склонит его к ее окончанию. Но, даже отстояв Москву, Россия не избегнет жестокой, разорительной войны. Для сохранения надежды отечества на спасение необходимо сберечь армию. За Москвой в разных местах приготовляются войска, туда же перемещены все рекрутские депо. В Казани учрежден литейный завод, в Киеве – новый ружейный завод, в Туле делают ружья из остатков прежнего металла. Киевский арсенал вывезен; порох, изготовленный в заводах, переделан в артиллерийские снаряды и патроны и отправлен внутрь России. Я предлагаю оставить Москву и взять направление на Владимир, дабы сохранить сообщение с Петербургом.
Михаил Богданович сел, слыша стук своего сердца. Кутузов прикрыл глаза, словно в раздумье или печали; Барклай чувствовал, что он доволен. Следующим светлейший велел говорить Ермолову как младшему в чине. Еще один черный шар Москве – и за белыми никто не потянется…
– Я нахожу предложения военного министра весьма основательными, – глухо заговорил Ермолов, – однако считаю направление на Владимир не согласующимся с обстоятельствами. Императорская фамилия может оставить Петербург и назначить свое пребывание в ином безопасном месте, не заставляя армию идти по невыгодному ей направлению, отдаляясь от изобильных южных областей и затрудняя сообщение с армиями генерала Тормасова и адмирала Чичагова.
Ермолов замолчал, чтобы восстановить сбившееся дыхание. Кутузов смотрел на него выжидающе.
– Что же касается сражения, – продолжал Алексей Петрович, – то я предлагаю атаковать неприятеля. После девятисот верст беспрерывного отступления он не ожидает подобного предприятия с нашей стороны. Сия внезапность при переходе войск его в оборонительное состояние, без сомнения, произведет между ними большое замешательство, которым вашей светлости как искусному полководцу надлежит воспользоваться, это может произвести большой оборот в наших делах.
Главнокомандующий поерзал на лавке с недовольным видом.
– Ты так говоришь, потому что не тебе отвечать, – проворчал он и кивнул Уварову: – Ну, говори теперь ты!
– Отступать, – сказал Уваров.
– Атаковать, – возразил Коновницын, назначенный командиром 1-го корпуса вместо Тучкова.
– Пойти на врага было бы хорошо! – согласился Дохтуров. – Но после Бородина многих офицеров пришлось заменить другими, прежде ничем себя не проявившими, – можно ли полностью положиться на них? Лучше отступить.
Беннигсен ратовал за сражение, приводя те же доводы, что и Ермолов; Остерман спросил его, готов ли он поручиться за успех; не глядя в его сторону, Беннигсен ответил ледяным тоном, что если бы на этот счет не было никаких сомнений, то и совет бы проводить не стоило, и ничьего мнения спрашивать. Дверь распахнулась, вошел Раевский, только что прибывший от арьергарда, где он оставил Милорадовича. Кутузов попросил Ермолова пересказать ему то, что было говорено прежде; Раевский согласился с тем, что нужно отступить.
Над выскобленным деревянным столом, освещенным масляной лампой, повисла тишина; лица выступали из тьмы, подобные маскам в греческом театре. Кутузов вновь прикрыл глаза, потом обвел всех хмурым взглядом.
– Je sens que je paierai les pots cassés, mais je me sacrifie pour le bien de ma patrie. J’ordonne la retraite[37], – сказал он.
Раевский сразу же уехал обратно к арьергарду. Оставшиеся обсудили порядок и направление отступления: в десять часов двумя колоннами через Рязанскую заставу. Одну поведет Уваров, по Дорогомиловскому мосту, другую – Дохтуров, через Замоскворечье на Каменный мост. Ермолова Кутузов отправил к Милорадовичу сказать, чтобы удерживал неприятеля, сколько возможно, или хотя бы условился с ним о вступлении в город без боя, но так, чтобы успеть вывезти тяжести. Генералы разошлись; Кутузов вызвал к себе генерал-интенданта Дмитрия Ланского и велел обеспечить подвоз провианта на Рязанскую дорогу. Продиктовал донесение императору: «Смоленск открыл путь в Москву; по взятии его столица сия не могла быть спасена; но она не есть еще целое царство».
…От Головинского дворца тянулись повозки с ранеными. Генерал-губернатор выделил для них охрану, чтобы возчики-крестьяне, приневоленные к эвакуации, не дали дёру, прихватив, что плохо лежит, и всё равно на некоторых телегах вместо искалеченных солдат сидели жены вахтеров и госпитальных служителей, увозивших свое добро. На другом берегу Яузы, во дворе большого дома на Немецкой улице, суетились слуги, складывая на подводы мебель, картины, ящики с книгами, мешки со столовым серебром. Помимо пули в ногу Михаил Семенович Воронцов получил удар штыком и теперь отправлялся в Андреевское залечивать раны. Графа вынесли из дому в кресле, пересадили в карету; она выехала за ворота и встроилась в плотный поток, двигавшийся с черепашьей скоростью.
– Семенов! Ты как здесь? – Граф опустил окошко своей кареты.
Ковылявший краем улицы раненый остановился и отдал честь здоровой рукой:
– Здравия желаю, ваше сиятельство! Уходим вот из Москвы, кто может, чтоб французу не достаться.