Екатерина Глаголева – Маятник судьбы (страница 56)

Письмо Гуме дошло до госпожи де Сен-Мор, которая сразу начала действовать: к полудню Коцебу уже обживал одиночную камеру в мрачном серо-коричневом замке за городским валом и высокой крепостной стеной, куда долетал шум рассерженного моря.

Вся мебель состояла из кровати с соломенным тюфяком, стола и стула, караул у дверей сменялся каждый час — днем и ночью. За еду Мориц должен был платить; миску супа и кусок мяса ему подавали в щель посреди двери. Он смог раздобыть за деньги бумагу, перья и книги, чтобы хоть чем-то занять себя днем. Занятиям, впрочем, мешали караульные, которые без спроса входили к нему, вели себя бесцеремонно и курили скверный табак, а когда он запретил им это делать, они стали окликать его ночью при каждой смене, вынуждая отвечать, так что спать теперь приходилось в дневное время.

Переписка была запрещена, и все же Мориц черкнул письмецо Летьерам, надеясь как-нибудь передать его на волю. Он поймал себя на мысли, что записка в Суассон была для него "письмом домой".

Французы, конечно же, не могли за десять дней починить крепостные укрепления, зато они перебросили в Суассон семь рот поляков из Вислинских легионов, три роты конных егерей и двадцать орудий с полными артиллерийскими расчетами. План состоял в том, чтобы напасть с двух сторон одновременно: Винцингероде, захватив штурмовые лестницы, подойдет по южному берегу Эны к Реймсским воротам, фон Бюлов — по северному к Ланским, заготовив понтоны. Утром второго марта оба корпуса развернулись в виду Суассона.

Шесть тысяч казаков рассыпались по окрестностям, ища, чем поживиться. Вскоре в замок Вобюэн, где разместился Воронцов, явилась сурового вида женщина, одетая как горничная, с запечатанным письмом, и пожелала видеть "русского начальника". Письмо оказалось от Шарля де Пужана: напоминая о том, что он имел честь и счастье состоять в переписке с российской императрицей Екатериной, ученый просил об охранной грамоте; Воронцов немедленно выслал ее со своим адъютантом и принес свои извинения.

В половине одиннадцатого Винцингероде отправил в город парламентера с трубачом, но его отказались принять. На одинокий выстрел с бастиона, рассеявший группу казаков, русская артиллерия ответила мощной канонадой; в полудню три орудия на городском валу были выведены из строя, стрелки не успевали отвечать на беглый огонь со всех сторон. И все же крепость огрызалась, две попытки штурма успеха не имели; с наступлением сумерек поляки даже предприняли вылазку, выгнав русских из предместья, а канонада продолжалась до позднего вечера. Как только она завершилась, Винцингероде и фон Бюлов, не сговариваясь, послали в город своих адъютантов — полковника Левенштерна и Капитана Мартенса, которые сильно удивились, увидев друг друга. Впрочем, говорить им было поручено одно и то же: силы осаждающих велики, у гарнизона нет никаких шансов, героическое сопротивление только озлобит победителей, которые отыграются на невинных жителях, ответственность за это падет на коменданта, сдача на почетных условиях — достойный выход из положения.

Генерал Моро[55] заявил обоим, что будет сражаться до победного конца, однако отправил их за письменными доказательствами их полномочий и предложений. Его решимость вовсе не была такой непоколебимой, как он тщился показать: он знал все слабые места своей крепости (которых было гораздо больше, чем сильных) и не надеялся, что несколько сотен солдат, пусть и закаленных в боях, смогут выстоять против десятков тысяч. Едва начало светать, он поднялся на колокольню собора, чтобы осмотреть темные равнины, покрытые светлячками бивачных костров. Их как будто стало больше. Вот сгустки сумрака внизу зашевелились, пришли в движение, повинуясь сигналам труб и барабанов; у пушек вновь суетилась прислуга, по дороге из Реймса пробирались фуры… Спустившись вниз, генерал собрал военный совет.

Офицеры тоже не спали эту ночь. Обводя взглядом их землистые лица, генерал говорил о том, что крепостных стен фактически не существует, все дороги перерезаны врагом, на обещанное подкрепление рассчитывать не приходится, сил и зарядов мало — что будем делать? Ответ напрашивался сам собой, однако инженерный подполковник Сент-Илье опроверг пораженческую речь пункт за пунктом. Все не так страшно: гарнизон не понес этой ночью новых потерь и сможет отражать такие же атаки, как накануне; да, в куртине есть бреши, зато насыпи затвердели от заморозков лучше любой стены, ядрами их можно пробить только дня за два, а главное — с юго-запада доносились звуки боя: это идут на помощь нам! Не зря неприятельские генералы торопят нас с принятием решения, человеколюбие здесь ни при чем! По крайней мере, мы сможем продержаться еще сутки. Полковник Косинский, пришедший на совет, несмотря на свежую пулевую рану, поддержал Сент-Илье, но артиллерийский полковник Штрольц высказался за капитуляцию, как и генерал-адъютант Бушар. В девять утра Винцингероде и фон Бюлов въехали в город, чтобы подписать условия сдачи: гарнизон покинет Суассон с воинскими почестями в четыре часа дня, забрав с собой десять орудий, и беспрепятственно уйдет в Компьень; город не подвергнется разграблению.

Около полудня с юга послышался далекий гул канонады. Винцингероде приказал музыкантам играть погромче, песенникам петь во все горло, а сам послал гонца к Блюхеру в Улыпи с донесением о сдаче Суассона. Между тем фон Бюлов передумал насчет условий: русские слишком расщедрились, позволив французам забрать десять пушек, хватит с них и двух.

— Отдайте им пушек, сколько пожелают, даже мои могут прихватить, если захотят, но только пусть уходят! Пусть уходят! — прокричал ему Воронцов, удерживая Мертенса.

Канонада становилась слышнее, поляки расхаживали по городской стене с оружием и гневными возгласами, требуя порвать капитуляцию и открыть огонь. Не выдержав, Винцингероде поехал к воротам, взяв с собой два пехотных батальона. В начале улицы Кордельеров они наткнулись на поляков.

— Генерал, еще только два часа пополудни, а выход назначен на четыре, — спокойно произнес полковник Косинский. — Если вы не уйдете, я отдам приказ стрелять.

Винцингероде достал из кармана часы, откинул крышку, пробормотал: "Ваша правда" — и увел батальоны обратно.

Наконец, ровно в четыре часа гарнизон вышел из западных ворот под барабанный бой и с пением "Мазурки Домбровского", неся ружья на плечах; полсотни казаков отправились проводить его до французских аванпостов.

Почти одновременно с юга стали подходить войска Блюхера: авангард Остен-Сакена, корпус Клейста… Люди были измучены до предела. Корпус Йорка после нескольких дней боев три ночи подряд шел вдоль дороги, занятой артиллерией Капцевича; солдатам приходилось разбирать дома в деревнях, чтобы добыть солому для подстилок и дрова для костра; литовские драгуны десять дней не расседлывали лошадей. Глядя на оборванных, грязных, часто босых солдат, фон Бюлов крякнул: "Да, отдых бы им не помешал". Зато фельдмаршала Блюхера вид войск на сытых кониках и в новых мундирах ничуть не обрадовал — он коршуном налетел на генералов: где их носило, пока его люди погибали в Мо?! Винцингероде оправдывался: в Суассоне войска смогут отдохнуть, на жителей наложена контрибуция сукном, холстом и сапожным товаром, начальник штаба принял по описи все казенное имущество, порох и заряды французы тоже не вывезли, к тому же по мостам можно без особых затруднений отступить за Эну: местный, каменный, не взорван, понтонный уже наведен, другой, из досок, наброшенных на лодки, скоро устроят…

Войска шли через город всю ночь. Наученные горьким опытом, жители забаррикадировали окна и двери. Не зажигая света, они сидели на полу, вслушиваясь в ночные звуки и вздрагивая от каждого близкого стука. На узких улицах возникали заторы из-за обозных повозок, несколько человек свалились в воду с наплавного моста, когда на него вступила кавалерия. А утром прискакал курьер от Теттенборна, который столкнулся с авангардом Наполеона, двигавшимся с востока, разбил его и захватил пленных. Генерал уверял, что с Наполеоном только гвардия — старая и молодая, не больше тридцати тысяч человек, утомленных переходами по сорок верст в день; самое время перейти в наступление.

В рощах, полях, садах копали ямы, таясь от соседей, и складывали туда запасы зерна, овощей, бочонки с вином, сундуки с ценными вещами, переложенными постельным бельем: русские и пруссаки вернулись в Суассон, казаки переправились через Эну и скоро будут здесь, их уже видели в Корбени и у Краона! Набатный колокол загудел среди ночи. С криками и плачем будили детей, навьючивались заранее приготовленными узлами, выгоняли из сараев скот.

Вся долина Летты пришла в движение. Из Кранделе-на, Панси, Льерваля, Куртекона текли людские ручейки, просачиваясь через ночную тьму, болота, перелески. Одни сами сгибались под ношей, другие тянули за повод навьюченных ослов и лошадей, третьи везли тачки с пожитками, поверх которых сидели дети, старики, больные. Женщины погоняли скотину, батраки вели стада своих хозяев, мужчины шли сзади, то и дело оглядываясь. На рассвете казаки показались на околице Трюси. Кюре, недавно прибывший из Лотарингии, громко призывал прихожан к спокойствию. Когда стук копыт приблизился, он воздел к небу руки, зажав в одной крест, а в другой четки, и громко читал на латыни "Отче наш". Крест у него отняли, карманы обчистили, вынув часы и кошелек, потом раздели до исподнего… Улицы поселка наполнились топотом, воплями и визгом; люди бежали к виноградникам; на девичьи голоса, отчаянно звавшие на помощь, никто не оборачивался.