Екатерина Глаголева – Маятник судьбы (страница 55)
— Давно пора! — сурово сказал генерал, принимая просьбу городской управы о капитуляции. — Так, а это еще что?
Несколько человек в штатском платье разворачивали пушку на выступе городского вала, готовясь стрелять. Винцингероде рассвирепел: уловки? К нему подсылают шпиона под видом парламентера?.. Задыхаясь от бега и страха, посланец объяснял, что эти люди с пушкой не имеют никакого отношения к городской страже, это мобильные отряды, у них свое командование… В это время казаки привели еще двух человек: один был русским капитаном, другой — испанским генералом; оба провели много месяцев в плену и выступали заступниками за местных жителей, прося проявить к ним милосердие.
— Успокойтесь: мы не такие дикари, как о нас говорят, — объявил Винцингероде членам городской управы, встречавшим его у Ратуши.
По всему городу раздавалась барабанная дробь: солдат призывали разойтись по своим местам, прекратив грабеж. В одном из домов нашли тело генерала Руска, завернутое в плащ, с пробитой картечью головой; Винцингероде приказал похоронить его на следующий день с воинскими почестями. Под троекратный выстрел из пушки шесть пленных французских офицеров вынесли на улицу гроб, положив сверху награды, эполеты и шпагу генерала; все полковые оркестры играли похоронные марши. Пехотный полк стоял, опустив ружья дулом книзу, две роты улан склонили свои пики, русские генералы шли за гробом с обнаженной головой, сопровождаемые солдатами и горожанами; замыкала шествие артиллерийская рота с двумя орудиями, которые дали залп над свежей могилой после оружейного салюта. Тела остальных погибших французов побросали в реку. Поп с кадилом медленно шел мимо рядов убитых русских солдат, бормоча молитвы; особые команды копали братские могилы. А вечером генерал получил приказ вести корпус к Реймсу, оставив под Суассо-ном лишь казачий разъезд для связи.
Частное письмо от генерала Васильчикова все разъяснило: Наполеон сумел за шесть дней разбить в четырех сражениях несколько корпусов Силезской армии, поэтому Бюлову и Винцингероде надлежит идти как можно скорее на соединение с фельдмаршалом Блюхером. Истребив все, что могло быть полезно французам, и раздав солдатам захваченные патроны, корпус ушел из Суассона в Реймс, отправив три тысячи пленных в Лан.
За столом было шумно и весело, император ничуть не казался усталым и ел с большим аппетитом: на ужин подали цыпленка "а-ля Маренго", его любимое блюдо.
— Выпейте вина, это подкрепит вас, — сказал он, повернувшись к бледному Олсуфьеву. — И знаете что? Напишите письмо вашему государю о том, что я согласен обменять вас на генерала Вандама.
Олсуфьев молча покачал головой; Наполеон пожал плечами и отвернулся.
Ночь Захар Дмитриевич провел в том же Синем доме, в стене которого застряло ядро. От боли в боку, проткнутом штыком, он почти не спал, изредка забываясь тревожной дремотой. На рассвете Наполеон уже уехал, главные силы еще ночью выступили из Шампобера к Монмирайлю. Всех пленных согнали к дороге и деловито приступили к грабежу: кошельки, часы, сапоги, шинели сменили хозяев. Офицерам оставили только награды. После этого нижних чинов построили в колонну по три и скомандовали "марш!", генералам и штабным офицерам подвели лошадей. Олсуфьев отказался от помощи, но как только закинул ногу в седло, в глазах потемнело, он чуть не потерял сознание. Генерал Полторацкий поехал рядом, поддерживая его.
Почему он не погиб? Уж лучше бы он принял смерть в бою, чем терзаться теперь физически и душевно. Все его товарищи по несчастью, должно быть, ругают его. И поделом! Вступить в бой с превосходящими силами противника, не известив об этом своего начальника, не запросив помощи ни у Клейста, ни у Капцевича! Без кавалерии! И артиллерия ныне тоже утрачена… Надо было отступать, пока не поздно; все говорили ему об этом, а он не слушал. Хорошо, если хотя бы четверть его корпуса сумела вырваться из этой мышеловки и пробиться к своим — без патронов, с одними штыками… Не меньше тысячи человек погибли по его вине, и это не считая тех, за которыми, как за зайцами, носились по полю гусары, загоняя в глубокие пруды с ледяной водой!..
Шли шесть дней, ночуя в казармах; старших офицеров распределяли по квартирам. Получив прогонные, Олсуфьев нанял экипаж и, простившись с товарищами, уехал вперед. Рана причиняла ему все больше неудобств: похоже, одно из ребер сломано, к тому же начинался жар; в Париже он сможет найти хорошего врача.
У Венсенского леса к тысяче пленных, захваченных в Шампобере, присоединились еще полторы из-под Монмирайля и две тысячи, взятых при Вошане. Продрогшие, голодные, унылые, вступили в Париж под конвоем Национальной гвардии.
О прохождении пленных было объявлено заранее, поэтому отовсюду стекались любопытные. Миновав предместья, вышли на просторную немощеную площадь с большим круглым фонтаном посередине, по четырем сторонам от которого лежали парами железные львы. Там начинался бульвар, обсаженный чахлыми деревьями, его замыкала Триумфальная арка, дальше шел еще один бульвар… Люди высовывались в окна, кричали, галдели, бежали рядом по улицам. Пленные шли, не глядя по сторонам, с трудом переставляя избитые, натруженные ноги, запахиваясь плотнее в изодранные мундиры с оборванными пуговицами.
Несколько женщин в чепцах и передниках, с наброшенными на плечи теплыми косынками, протягивали им куски хлеба и плошки с водой; за подаянием бросились трое сразу, отпихивая друг друга, один упал, ряды смешались; нацгвардейцы ружьями оттесняли толпу, солдаты помогали подняться упавшим товарищам. Выйдя из экипажей, хорошо одетые дамы смотрели, как их слуги подают пленным узелки на конце палок; конный офицер скакал вдоль бульвара, крича, чтоб не препятствовали движению колонны. Шли дальше по нескончаемым бульварам, пересекали площади с памятниками и дворцами. Парижане стояли, глазея, вдоль широкой аллеи, с двух сторон обсаженной деревьями, в конце ее высилась триумфальная арка — третья или четвертая… Только за нею толпа постепенно стала редеть. Уже смеркалось, когда русские доплелись до городских ворот и без сил повалились на землю у старинного фонтана с высоким столбом и каменной чашей.
На следующий день пленные скучились на площади в Версале, ожидая развода по квартирам, и это зрелище быстро привлекло толпы зевак. Ахали, шушукались, смеялись, показывали пальцем на заросших, грязных людей, расхаживавших зимой без сапог, шляп, верхней одежды, а то и в одном исподнем. Через некоторое время из рядов зрителей стали выходить женщины, с опаской подавая голым и босым чулки, башмаки, поношенные штаны, блузы, шляпы, кофты… Одежду принимали с благодарностью; и солдаты, и офицеры тотчас напяливали ее на себя, вызывая новые приступы веселья. В таком преображенном виде русских пригнали в Шартр.
Мориц согнулся пополам от удара под дых, вытаращив глаза и с ужасом понимая, что не может вдохнуть; его втолкнули в общую камеру, дав пинка под зад. Появление новенького встретили дружным хохотом. Едва восстановив способность дышать и говорить, Коцебу бросился к запертой двери и молотил в нее кулаками, выкрикивая все известные ему французские ругательства. Его подбадривали и подзадоривали, а слова о том, что он будет жаловаться военному министру, довели всех до истерики. Когда он, обессилев, обернулся, лохматый бородатый мужик в синей блузе с разорванным воротом, изнемогавший от смеха, поманил его к себе, похлопав другой рукой по соломенной подстилке.
В большой камере с маленьким зарешеченным окошком под потолком находились сорок четыре колодника, сидевших прямо на каменном полу, подложив под себя гнилую солому. Было одновременно холодно и душно от влажных испарений; запах стоял омерзительный. Неужто Коцебу оставят здесь?.. По прибытии в Сен-Мало его сначала посадили в одиночку, но жандармский сержант вывел его из себя непрестанной бранью против русских; Мориц обозвал его дураком и хамом, и… вот. Немыслимо! Он офицер, военнопленный, ему не место среди воров и убийц!
Сокамерники, посмеиваясь, уверяли его, что здесь не так уж плохо — все лучше, чем месить грязь с солдатским ранцем за плечами, рискуя, что тебе вышибут мозги или выпустят кишки. Не угодно ли господину офицеру сыграть с ними в марьяж? Мориц обхватил голову руками и застонал.
В сумерках принесли обед — отвратительную вонючую похлебку с куском черствого хлеба. У Морица в любом случае не было миски и ложки, но он схватил за руку женщину, разливавшую эту бурду, и стал совать ей письмо, которое прежде было зашито за подкладку его мундира, умоляя передать его. Она отказывалась, вырывалась, тогда он вложил в ее ладонь деньги, громко сказав, что больше у него нет ни гроша (пусть слышат). Женщина нехотя согласилась и поскорее ушла, сунув монеты за щеку, а письмо за вырез платья. Это было рекомендательное письмо к госпоже де Сен-Мор, жившей в Сен-Мало, которое Морицу еще в Версале передал господин де Гуме — брат французского эмигранта, принявшего русское подданство и служившего в одном полку с Коцебу до его пленения.
В полночь, когда Мориц только-только забылся тяжелым сном, двери камеры завизжали ржавыми петлями, вошедшие жандармы устроили перекличку. Это было слишком, расстроенные нервы не выдержали: скорчившись на своей тощей подстилке, Мориц безудержно рыдал, подвывая; его толкали кулаками и лягали ногами, ругая за то, что он мешает спать. Он затих; ругань и сонное бормотание сменились нестройным храпом, от которого у Коцебу еще сильнее разболелась голова. Он все-таки уснул — перед самым рассветом. Ему снились какие-то кошмары, оставившие по себе воспоминание вязкого страха, падения в темноту с запахом плесени и резкую боль в сердце. В девять утра явился жандарм и отвел Морица к коменданту.