Екатерина Глаголева – Маятник судьбы (страница 58)

…Не доверяя картам, Винцингероде сам осмотрел местность, расспросил окрестных жителей, убедился, что артиллерии через ущелья не пройти, и письменно попросил у Блюхера дозволения сделать обход по шоссе, но тот отказался менять диспозицию. Задачей генерала было ударить французам в тыл, когда Наполеон атакует Краон; Винцингероде ясно видел, что она невыполнима, однако приказ есть приказ.

Среди ночи десять тысяч лошадей, под седлом и впряженных в шестьдесят орудий, выступили в путь по тесным тропинкам; пехота должна была идти следом. На рассвете граф Чернышев устроил своему отряду привал, еще не пройдя узкого дефиле; главный отряд наткнулся на него и потерял много времени. На крутом спуске кавалерия едва могла идти по три в ряд, пушки и зарядные ящики спускали при помощи прислуги, на одних коренных. Сражение уже началось, а корпус все еще пробирался с большим трудом между болотами и горной грядой, часто останавливаясь на перепутьях, чтобы разведать дорогу. Взять проводников было негде: деревеньки стояли пустые.

В это время граф Воронцов вел уже третью кавалерийскую атаку на французов, лезших со всех сторон; генерал Ланской из нее не вернулся. Из оврага у Воклера выбралась французская конная артиллерия и галопом понеслась к первой линии под крики "Vive l'empereur!" Русские артиллеристы, изнемогавшие после четырех часов непрерывной стрельбы, начали разворачивать орудия; девятнадцатилетнему Александру Строганову, адъютанту генерала Васильчикова, оторвало голову ядром. Его отец это видел. Сражение, война, самая жизнь — все сразу потеряло смысл; не владея собой, граф передал свой корпус Воронцову.

Блюхер разослал корпусным командирам приказы сниматься с позиций и отходить к Лану. Остен-Сакен, стоявший позади Воронцова, получил его первым и развернул свою кавалерию; Воронцов продолжал отбиваться. Увидев, что русские уходят, Ней и Шарпантье перешли в наступление, смяв корпус Строганова; кавалерия генерала Сандерса, стоявшая в третьей линии, выехала вперед, прикрывая отступление пехоты. В это время Павел Строганов хоронил своего сына на поле битвы; вся дивизия отдавала ему воинские почести.

Выставив артиллерийское заграждение, Воронцов отдал приказ отступать по дороге через ущелье. Французская кавалерия устремилась в преследование, но постоянно натыкалась на кавалерию и артиллерию генерала Васильчикова, который отводил арьергард, строя полки в шахматном порядке, так что не удалось захватить ни пленных, ни пушек, ни обозов. Только поле сражения, усеянное мертвыми и ранеными, досталось французам.

В наступивших сумерках по окровавленному снегу бродили крестьяне, подбирая сабли, пики, разбитые ружья. Наклоняясь к русским, стаскивали с них сапоги и мундиры, не церемонясь и не обращая внимания на крики боли. Раздетых женщины заваливали соломой и поджигали.

Волоча искалеченную ногу, солдат отползал из последних сил, надеясь спрятаться за сломанным зарядным ящиком. Поздно, его заметили; сорвав с шеи шнурок с медным крестиком, он вытянул руку, словно пытаясь отогнать дьявола. "Смилуйся! Смилуйся!" — выкрикивал, всхлипывая, подходившей к нему женщине. Она пнула его в висок деревянным башмаком. Ее темные глазницы казались пустыми, из груди не вырывалось ни звука. Нынче днем, когда началась стрельба, дозорные у входа в пещеру не успели вовремя затаиться; русские выстрелили в лаз и завалили его снаружи. От выстрела загорелась солома, страшно замычала корова, слепо толкаясь в гроте, люди начали кашлять от дыма. Старик-свекор велел всем упасть лицом на пол — к лужицам, натекшим со стен. Огонь погас, вот только двое ее детей задохнулись…

Раненых стаскивали за ноги ко входу в грот Жакмара, спихивали вниз, присыпали землей. Еще несколько часов земля шевелилась, издавая глухие стоны, но этого не видели даже звезды, скрытые пеленою туч.

"Я говорю с вами сейчас не как политик, а как друг. Неужели нет никакого способа просветить императора Наполеона относительно реального положения дел и помешать ему погубить себя своим упрямством? Неужели он и вправду поставил будущее себя самого и своего сына на лафет распоследней пушки? Никакая доблесть, никакое мужество, порожденное отчаянием, не спасет его от ненависти толпы. Поверьте мне: заключите мир".

Зачем Коленкур пересказывает ему эти пьяные откровения графа Стадиона? А, вот:

"Если бы я знал, что у Вашего Величества под рукой сто двадцать тысяч человек, я советовал бы Вам руководствоваться единственно своим мужеством, но боюсь, что их меньше восьмидесяти тысяч; нужно смириться и уступить соединенной Европе. Возможно, Ваше Величество сочтет мои рассуждения за слабость, я же считаю, что для таких признаний потребно мужество; настал момент, когда никакие соображения меня не остановят. Я изложу Вам, сир, все свои мысли, предчувствия, впечатления, сомнения. Да поможет это Вашему Величеству принять единственно верное решение для спасения своего трона и Франции".

Как будто Наполеону мало своих собственных предчувствий и сомнений. Твердость, верность! Вот что ему сейчас нужно! Толпа носит на руках победителей и пинает побежденных. Мир должен быть даром сильного, а не подаянием слабому. Император французов никогда не занимался самобичеванием, и пороть себя он тоже никому не позволит.

Мерзавца Моро, сдавшего Суассон без единого выстрела, необходимо арестовать, судить и расстрелять в назидание прочим; мэры городов и префекты департаментов, распространяющие среди жителей пораженческие настроения, отныне считаются изменниками и будут наказаны. Пусть лучше Жозеф займется этим, чем заигрывать с Бернадотом за спиной своего брата. И что это еще за странная фраза: "В Вас есть все, что нужно, чтобы французы забыли, вернее, чтобы они вспомнили все лучшее из правления Людовика XII, Генриха IV и Людовика XIV, если Вы заключите прочный мир с Европой, если Вы послушаетесь своей природной доброты и если, отказавшись от принятого Вами образа и огромных повседневных усилий, вы согласитесь, наконец, заменить необыкновенного человека великим королем"? Что Жозеф хотел этим сказать? Граф д’Артуа уже во Франции, Сен-Жерменское предместье ждет освободителя Бернадота с армией принцев, Талейран послал гонца к императору Александру — вероятно, напомнить о своих прежних услугах и назвать цену за новые. Да-да, у Савари везде есть глаза и уши. Заменить императора королем? О, уж не себя ли Жозеф прочит на его место? По счастью, судьба Франции решается не в квохчущем Сен-Жерменском предместье, а на полях сражений.

— Пишите: "Королю Иосифу, главному наместнику Императора, в Париж. Вчера, 7 марта, я разбил Винцингероде, Ланжерона, Воронцова вместе с остатками Сакена. Я взял у них две тысячи пленных, пушки и гоню их к Лану от Краона. Это была славная битва. Маршал Виктор и генерал Груши получили ранения. У меня семьсот — восемьсот человек ранены или убиты, неприятель потерял от пяти до шести тысяч человек. Мой авангард сейчас у Лана. Направляйте всю почту через Суассон. Сообщите эти известия Макдональду и Удино. Я не получал от вас вестей с 6-го числа. Я чувствую себя хорошо, хотя погода холодная. Обнимаю вас и вашу жену". Постскриптум: опубликуйте разбор этого письма в "Универсальном вестнике", в хронике новостей.

Как хорошо дышать морозной свежестью после влажной духоты и смрада пещер! Даже голова кружится. Выбравшись из лаза, по которому нужно было ползти на животе, отталкиваясь локтями и коленками, два паренька привалились спиной к обломанному стволу засохшего дерева. Каждый будет смотреть в свою сторону, а через пару часов их сменят: другим тоже хочется глотнуть чистого воздуха.

"Псст!" Паренек, смотревший на дорогу, подполз к самому краю обрыва, обдирая живот об острые камушки, второй присоединился к нему. Топот копыт слышался справа и слева, вот из тумана показались всадники. Слева русские, справа французы. Остановились. Неужели будут драться? Один из французов медленно выехал вперед, держа в поднятой руке бутылку; за ним следовал его товарищ с ружьем, повернутым дулом вниз. "A votre santé!"[56]Француз выпил прямо из горлышка, отсалютовал и повернул назад. Через минуту вперед выехал русский. Он пил из фляжки. Холод от камней пробирал от живота до самого хребта, оба дозорных покрылись гусиной кожей, но не отводили глаз от дороги. Они вздрогнули, когда два отряда одновременно разрядили ружья в воздух. Удаляющийся стук копыт — и никого.

Ночью холмы осыпались блестками бивачных костров, а утром овраги превратились в русла человеческих рек. Отовсюду к Лану стекались войска, затопив сначала предместья, а потом и сам город. Горные склоны ощетинились батареями, по древнему валу вкруг аббатства Святого Винцента, куда раньше ходили гулять в воскресные дни, теперь маршировали полки. Жителям запретили выходить из домов, грозя суровыми карами, город объявили на осадном положении. Из тарабарщины иноземных солдат ничего нельзя было понять, однако в ней часто мелькало слово, отдававшееся громовым эхом: Наполеон! Наполеон! Наполеон! Неужели император уже близко? Каковы его силы? У русских и немцев — не меньше ста тысяч… Что произошло накануне? Император разбил врага? Эта армия не похожа на побежденную… Лан целый месяц был отрезан от мира, в газетах публиковали лишь то, что дозволялось оккупантами, и теперь каждый высказывал вслух свои собственные мысли. Сможет ли император захватить город? Вряд ли… Пусть он лишен укреплений, Лан стоит на горе; нужно карабкаться по крутым склонам, спускаться в глубокие овраги, перебираться через изгороди и болота, с бою занять придорожные поселки, потом предместья… Разве это преграда для храбрых французских солдат? Кто-то видел, как молодые неприятельские офицеры плакали, боясь погибнуть и не вернуться на родину, другие добывали себе городскую одежду, третьи вспоминали Лейпциг… Лейпциг! Его в конце концов оставили. Что будет, если штурм все-таки состоится? Ничего хорошего. Надо прятать еду и ценные вещи. Да, и знающие люди говорили, что на улицах хорошо бы разбросать солому на случай бомбардировки, чтобы осколки снарядов наделали меньше вреда. Солому? Она не загорится? И запастись водой для тушения пожаров. Боже мой, боже мой! Император здесь!