Екатерина Гераскина – После развода с драконом. Начну сначала в 45 (страница 44)

Просто… потом.

Да и признаться, стоило мне войти в сиротский приют, как всё сильнее хотелось его поскорее покинуть.

Только собралась распрощаться, как она добавила:

— Не хочешь ли пройтись по коридорам, где жила и ходила твоя мать?

Отказываться было бы неприлично. Я кивнула.

И началась самая настоящая экскурсия. По пути я узнала, что мама оказывается — постоянный меценат этого приюта. И отец тоже. Оказывается, они оба жертвовали сюда деньги на одежду и еду для детей. Мама лично привозила новогодние подарки. Отец раз в год обязательно приезжал, несмотря на все дела.

Я была поражена. Даже не знала об этом. Хотя… кажется, мама что-то упоминала. Я припоминала, как они с отцом обсуждали какие-то покупки, посылки. Но мне было тогда неинтересно, я пропустила мимо ушей. А вот оно что…

Мы шли мимо столовой, и директриса предложила мне чаю.

В просторном помещении стояли дубовые столы и такие же добротные лавки. Еда у детей была простая, но сытная. Нам подали чай и яблочный пирог. Я чувствовала себя неловко. Все косились на меня — я же была словно яркое пятно на их сером фоне. Щёки загорелись.

Директриса куда-то отошла. Я осталась одна. За соседним столиком преподавательница в такой же серой форме что-то тихо обсуждала с девочкой. А я смотрела на всё вокруг и никак не могла отделаться от странного чувства.

Здесь жили дети, у которых не было родителей. У кого-то умерли. У кого-то пили. Кого-то просто сдали в приют. Судьбы одна страшнее другой.

А что, если бы я росла здесь? Ходила в этой серой форме. Спала в общей спальне на десять девочек. С общей ванной. С этим простым, нехитрым, но сытным ужином. Я сжалась. Ком подступил к горлу.

Я дотронулась до чашки с травяным чаем, но не смогла её поднять. Даже взгляда от чашки оторвать не могла — боялась, что, если посмотрю по сторонам, то просто не выдержу и сбегу отсюда.

Бабушка всегда говорила: моя мать не такая, кровью не вышла, ничего не понимает в жизни, слабая женщина, которая удачно вышла замуж и все.

Но сейчас я чувствовала себя слабачкой, недалекой и глупой. А слова бабушки теперь показались мне не справедливыми!

Моя мать выжила здесь, смогла поступить в Академию. У неё не было учителей, кроме тех, что были в приюте. Но она старалась, рвалась вперёд.

А бабушка всё равно твердит, что мама «не такая».

Да она самая безупречная из всех леди!

И так ли важна кровь, а не сам человек?

Я бы в приюте не смогла. Ни дня бы не протянула. А если представить, что у меня нет ни мамы, ни папы, ни бабушки, ни дедушки, ни денег, ни положения, что я одна в этом огромном мире… у меня в глазах защипало.

Ком подступил к горлу, я сжала чашку так сильно, что едва не отломала ручку. И вдруг почувствовала на плече чью-то руку.

Я подняла глаза. Рядом стояла мисс Гарсия. Тёплая, морщинистая ладонь будто обожгла меня своей заботой.

Я посмотрела на неё, и мне показалось, что она всё понимает. Всё, что творится у меня внутри.

Мне стало стыдно. Стыдно за то, как я вела себя с матерью. За то, как говорила ей: «зачем ты меня учишь убирать, мыть полы?»

А ведь она сама когда-то мыла эти полы. И никому не жаловалась.

Я такая дура! Прав Мирей! Я резко поднялась.

— Можно я пойду? — выдохнула и даже не дождалась ответа.

Я перепрыгнула через скамейку, забыв, что на мне дорогое платье, и леди не должны так двигаться. И побежала.

Я задыхалась. Мне казалось, что стены давят, воздух в горле становится вязким. Всё, что я услышала, всё, что почувствовала здесь, — обрушилось на меня каменной плитой.

Один коридор. Второй. Потом лестница. Я сбежала по ступеням и выскочила на крыльцо. Жадно вдохнула свежий воздух, будто только он мог спасти меня от того, чтобы не разрыдаться вслух.

Сорвала с головы эту идиотскую шапочку с вуалью, потом дорогущую брошь. Сжала её в кулаке. Побежала по садовой аллее, не разбирая пути. Распахнула кованую дверь — и, свернув направо, врезалась во что-то твёрдое, как стена.

— Ауч! — я отшатнулась назад, чуть не упала, но меня успели подхватить.

— Осторожнее, леди! — раздался знакомый голос. — Алекса?!

Я вскинула голову. Моё лицо горело, щеки полыхали красным. А передо мной стоял Раймонд.

Глава 38

— Благодарю… Раймонд, что не дал мне упасть, — пробормотала я, чувствуя, что дрожу.

— Алексa? — он всмотрелся в меня внимательнее. — Что с тобой?

От его слов у меня внутри всё сжалось. Он помнил моё имя. Но я не могла ничего сказать. Слёзы катились по щекам сами собой.

Я вывернулась из его объятий.

— Ничего! — бросила я и побежала.

Не нашла ничего лучше, чем сбежать от неудобных вопросов. Трусиха.

Мне было так стыдно, что хотелось выскочить из собственной кожи. Вся из себя такая важная, утончённая леди, привыкшая к шелкам, кружевам и блестящим бантикам… А по факту? Всё это заслуга родителей. Их фамилия, их положение, их деньги.

А я сама? Что я из себя представляю? Смогла бы, как мама, выбраться из приюта и дойти хотя бы до Академии? Мама же не только поступила, она теперь там ещё и работает. Работает!

Я вспомнила, как староста перешёптывалась с подружкой и восторженно говорила: «Новая сотрудница так ловко строит щиты!» Тогда я презрительно фыркнула, мол, какое мне дело до мамы. А теперь… теперь мне было стыдно даже за то своё фырканье.

Я — неумеха. Пустышка.

Всё только видимость.

Наряды, заколки, сумочки и брошки. Никаких настоящих дел. Кичилась своим происхождением. Своим положением, которое вовсе не заслужила сама. Просто мне повезло родиться в семье Вейрских. Высокомерно себя вела по отношению к девочкам, которые усерднее учились и трудились, ведь у них не было того, что было у меня.

Я такая глупая. А ведь на мне, как на наследнице рода, есть обязательства. Я должна уметь соответствовать. Только раньше я думала, что достаточно красиво одеться, вкусно пахнуть и держать спину ровно. А теперь понимаю — всё это лишь внешний лоск. А внутри… я пустышка. Никто. Никакого должного содержания.

Я завернула за угол, споткнулась, но не остановилась. Дышала прерывисто, глотая воздух. И вдруг уловила запах сладких булочек. Тёплый, свежий, уютный.

Я открыла сумочку. Там звякнули пару золотых монет. Смахнув ладонью слёзы, решительно направилась в булочную.

Мне вдруг ужасно захотелось сделать нечто доброе и светлое. Это был порыв души. От чистого сердца.

Я ворвалась в булочную, всё ещё всхлипывая и вытирая щёки тыльной стороной ладони. Там пахло так, что кружилась голова — корицей, свежим тестом, ванилью.

— Леди, чего изволите? — улыбнулась толстушка-продавщица, поправляя полотняный передник.

Я даже не стала раздумывать. Вытащила из сумочки всё, что у меня было.

— Мне… три сотни булочек с корицей! — выпалила я.

Продавщица аж поперхнулась воздухом.

— Сколько-сколько?

— Три сотни! — повторила я тише и оглянулась по сторонам. Но никого больше не было в пекарне. — И отвезите, пожалуйста, их… в сиротский приют к выходным. Там будет праздник.

А потом заполошно зашептала, почти укладываясь на прилавок.

— Только не говорите от кого. Вы меня не видели. Просто отнесите и всё.

Продавщица ещё пыталась что-то спросить. А я снова спешно выбегала на улицу.

Спустившись по лестнице, заметила, что чуть поодаль, стоит Раймонд. И по его лицу я поняла, что он ждал меня.

Я замерла на месте, пальцы сжались на ручке сумочки. Старшекурсник шагнул вперёд.

Я поджала губы и забегала глазами по улице. Смыться бы мне, но куда и как?

— Алексa, — сказал он строго, не отводя взгляда. — Что ты делала в приюте?