Екатерина Докашева – Серебряный век. Жизнь и любовь русских поэтов и писателей (страница 21)
Еще несколько дней я не могу, говорят, Тебя видеть, т. е. выходить. Это ужасно. <…> Пока я знаю, что дело идет о нескольких днях (сколько – несколько?) и что от этого зависит будущее, я терплю еще. Но если бы это были недели или месяцы и болезнь была бы непрерывна и мучительна, я бежал бы ночью, как вор, по первому Твоему слову, по первому намеку.
ПРИМЕЧАНИЕ.
Речь идет о болезни Блока, связанной с посещением «жриц любви». В то время, как известно, сифилис практически был неизлечим или лечился не до конца и плохо. Впоследствии Люба так вспоминала о своих интуитивных догадках о болезни жениха: «Каким-то подсознанием я понимала, что это то, о чем не говорят девушкам, но как-то в своей душе устраивалась, что не только не стремилась это подсознание осознать, а просто и вопросительного знака не ставила. <…> Я вижу тут объяснение многого. Физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет – это платная любовь и неизбежные результаты – болезнь. Слава Богу, что еще все эти случаи в молодости – болезнь не роковая».
Л.Д. Менделеева – А.А. Блоку
Твои письма кружат мне голову, все мои чувства спутались, выросли; рвут душу на части, я не могу писать, я только жду, жду, жду нашей встречи, мой дорогой, мое счастье, мой бесконечно любимый!
Но надо, надо быть благоразумным, надо довести благоразумие до нелепости, надо ждать, пока ты не будешь совсем здоров, хотя бы недели! Я не могу себе этого и представить, но я умоляю тебя «быть благоразумным»!
Пиши мне каждый раз о своем здоровье, чтобы я знала – приближается ли день нашей встречи. <…>
Мой дорогой, любимый, единственный, я не могу оставаться одна со всеми этими сомнениями, помоги мне, объясни мне все, скажи, что делать!.. Если бы я могла холодно, спокойно рассуждать, поступать теоретично, я бы знала, что делать, на что решиться: я вижу, что мы с каждым днем все больше и больше губим нашу прежнюю, чистую, бесконечно прекрасную любовь. Я вижу это и знаю, что надо остановиться, чтобы сохранить ее навек, потому что лучше этой любви ничего нет на свете; победил бы свет, Христос, Соловьев… Но нет у меня силы, нет воли, все эти рассуждения тают перед моей любовью, я знаю только, что люблю тебя, что ты для меня весь мир, что вся душа моя – одна любовь к тебе. Я могу только любить, я ничего не понимаю, я ничего не хочу, я люблю тебя… Понимать, рассуждать, хотеть –
Блок отвечал своей невесте уклончиво: «Ты
Молодые начали встречаться в меблированных комнатах на Серпуховской улице. Встречи проходили до конца января 1903 года. Блок уговаривает Любовь Менделееву не приходить туда без него в то время, когда он болеет. Она соглашается с ним.
А.А. Блок – Л.Д. Менделеевой
<…> Настоящее все вокруг Тебя, живой и прекрасной русской девушки. В Тебе то, что мне необходимо нужно, не дополнение, а вся полнота моя. Если Тебя не будет, я совершенно исчезну с лица земли, «исчерпаюсь» в творении и творчестве. Без Тебя я так немыслим, что, я думаю, некоторые просто видят, наконец, что действую не я сам, а что-то внутреннее вдохновляет. И уж конечно, эти не знают, кто это внутреннее, это Ты, и, уж конечно я знаю, что это – Ты, что весь сложный механизм движется от Одного Двигателя – Тебя и Тобой. Тут вся моя цель и вся загадка и разгадка, «узел бытия», корни и цветы. Опять отвлеченно».
Л.Д. Менделеева – А.А. Блоку
Нет, мой дорогой, я не буду больше ходить в нашу комнату без тебя, верю, так лучше, если ты этого хочешь.
Пиши мне на Курсы. За меня не бойся совсем; нехорошо это, я знаю, но я теперь отношусь тупо и равнодушно ко всему чуждому, а тем более враждебному нашей любви; все как-то проходит мимо, совершенно не затрагивая меня, точно его и нет совсем. Чтобы разговаривать с кем-нибудь, мне нужно все время держать себя в руках, напрягать внимание, а то я начинаю не понимать слова, кот<орые> слышу, не знаю, что я должна говорить. В голове все время вертятся твои слова, стихи, фразы из твоих писем… Ну, да я не могу все это рассказать, ты сам понимаешь, чем я живу теперь и что для меня все остальное. Твое письмо искренно и такое, кот<орое> я больше всего люблю – ты пишешь, что пишется, что приходит в голову; только зачем ты говоришь: «опять отвлеченно»? Разве ты думаешь, что мне «отвлеченное» менее интересно? Да нет, ты не думай этого. <…>
Любовь Дмитриевна по-настоящему влюблена, и любовь для нее затмевает все, весь мир…
Л.Д. Менделеева – А.А. Блоку
<…> Настроение теперь у меня всегда одинаковое, когда я одна без тебя; полная нечувствительность ко всему, что не касается тебя, не напоминает о тебе; читать я могу теперь только то, что говорит мне о тебе, что интересует тебя, потому я и люблю теперь и «Мир искусства» и «Новый путь», и всех «их», люблю за то, что ты любишь их, и они любят тебя. Странно это! Ведь после 7 ноября, когда я увидала, поняла, почувствовала твою любовь, все для меня изменилось до самой глубины; весь мир умер для меня, и я умерла для мира; я всем существом почувствовала, что я могу, я должна и хочу жить только для тебя, что вне моей любви к тебе – нет ничего, что в ней мое единственное, возможное счастье и цель моего существования <…>
Я повторяю, кажется, что писала прежде, но мне хочется говорить об этом, я так ясно сознаю, ощущаю это сегодня. Как бы ты ни любил меня, моя любовь к тебе всегда одна, потому что она вся глубина души моей, то, что в ней постоянно и вечно и не может измениться.
Раньше я не знала, не понимала, что у меня в этой глубине души, я все старалась найти себя (это ты мне сказал, и это правда), теперь я нашла себя. В душе, в глубине – светло и ясно. Ну, теперь о житейском. Я опять так глупо написала первое письмо, что ты, пожалуй, не поймешь. Приходи к нам 26-го, я буду дома, а мама и тетя, кажется, уедут.
Блок пишет стихи, но пока не собирается их посылать ей, о чем прямо и пишет в своем письме. «Написал хорошие стихи, но теперь не пошлю их Тебе. Они совсем другого типа – из Достоевского, и такие христианские, какие я только мог написать под Твоим влиянием».
Л.Д. Менделеева – А.А. Блоку
Ты, вероятно, знаешь это чувство: уверенность, что ты не можешь прийти, и в то же время безумная надежда и ожидание, и чем больше невозможность, тем сильней и настойчивей ожидание. Так и сегодня, к вечеру, я вдруг стала тебя ждать; знала, что у тебя жар, что ты лежишь, и все-таки ждала до 9-ти часов; а потом стало грустно без тебя и захотелось говорить о тебе. И мы долго с Мусей разговаривали и о тебе, и о всем, что ты мне говорил <…>
ПРИМЕЧАНИЕ.
Блок старается cоблюдать рыцарский ритуал даже в мелочах и предлагает Любови Дмитриевне для конспирации использовать литеры АМД вместо привычных Л.Д.М. Здесь можно прочитать совершенно прозрачную аллюзию/отсылку к знаменитому стихотворению Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный…», где используется латинская аббревиатура «АМД» (Alma Mater Dei). Еще раньше в письме Блок сознательно изменил АМД на инициалы своей невесты. «L.D.M. своею кровью начертал он на щите».
Тем самым обожествление Любови Менделеевой возносится еще на большую высоту; она уже сравнивается с самой Божьей матерью. Сам же Блок отводит для себя роль «рыцаря бедного». Написанное совсем недавно «христианское» стихотворение «другого типа – из Достоевского» не может не вызвать ассоциации с романом Достоевского «Идиот», в котором эти же строчки пушкинского стихотворения подвергаются изменению литеры АМД на НФБ (Настасья Филипповна Барашкова). Известно, чем кончились эти «высокие отношения» для «рыцаря бедного» – князя Мышкина и самой Настасьи Филипповны. Князь сошел с ума, она же была убита.
Блок рассказывает о Любе своей матери, которая обожает сына. Тем самым делает определенный шаг в сторону «официальности».
А.А. Блок – Л.Д. Менделеевой
<…> я прежде всего ужасно жалею, что Ты не знаешь мою маму. Во всяком случае, если можешь, поверь мне пока на слово, что большего