Екатерина Докашева – Серебряный век. Жизнь и любовь русских поэтов и писателей (страница 20)
Со временем Любовь Менделеева начала понимать, что отношение молодого Саши Блока к ней – особое, не похожее ни на что другое…
«Понемногу я вошла в этот мир, где не то я, не то не я, но где все певуче, все недосказано, где эти прекрасные стихи так или иначе все же идут от меня. Это обиняками, недосказанностями, окольными путями Блок дал мне понять. Я отдалась странной прелести наших отношений. Как будто и любовь, но, в сущности, одни литературные разговоры, стихи, уход от жизни в другую жизнь, в трепет идей, в запевающие образы. Часто, что было в разговорах, в словах, сказанных мне, я находила потом в стихах. И все же порою с горькой усмешкой бросала я мою красную вербену, увядшую, пролившую свой тонкий аромат так же напрасно, как и этот благоуханный летний день. Никогда не попросил он у меня мою вербену, и никогда не заблудились мы в цветущих кустах…»
Осенью и зимой они как бы случайно встречались. Очевидно, судьба неумолимо вела их друг к другу, пусть и длинными окольными путями. Они говорили обо всем, в том числе и о стихах Блока. Менделеева сравнила его с Фетом, что не могло не взволновать молодого поэта.
Если внимательно вчитаться, прочувствовать строчки, которые писал в то время Блок, то можно увидеть те узлы и катастрофы их отношений, которые разразятся в дальнейшем. Себя Блок видел в роли служения Прекрасной Даме, но никак не реальной женщине.
Такое отношение, где Любовь Менделеева предстает не реальным человеком, а исключительно как Прекрасная Дама, не могло быть всецело понятным и принятым ею. У нее возникает решение – порвать с Блоком и больше не встречаться с ним. Она приготовила для него письмо, которое все же не решилась отдать. Тем не менее при очередном свидании в лицо Блоку было брошено «Прощайте!» Письмо же было следующего содержания:
«Не осуждайте меня слишком строго за это письмо… Поверьте, все, что я пишу, сущая правда, а вынудил меня написать его страх стать хоть на минуту в неискренние отношения с Вами, чего я вообще не выношу и что с Вами мне было бы особенно тяжело. Мне очень трудно и грустно объяснить Вам все это, не осуждайте же и мой неуклюжий слог.
Я не могу больше оставаться с Вами в тех же дружеских отношениях. До сих пор я была в них совершенно искренна, даю Вам слово. Теперь, чтобы их поддерживать, я должна была бы начать притворяться. Мне вдруг совершенно неожиданно и безо всякого повода ни с Вашей, ни с моей стороны, стало ново: до чего мы чужды друг другу, до чего Вы меня не понимаете. Ведь Вы смотрите на меня как на какую-то отвлеченную идею.
Вы навоображали обо мне всяких хороших вещей и за этой фантастической фикцией, которая жила только в Вашем воображении, Вы меня, живого человека, с живой душой, и не заметили, проглядели…
Вы, кажется, даже любили – свою фантазию, свой философский идеал, а я все ждала, когда же Вы увидите меня, когда поймете, что мне нужно, чем я готова отвечать от всей души… Но Вы продолжали фантазировать и философствовать… Ведь я даже намекала Вам: “надо осуществлять”… Вы отвечали фразой, которая отлично характеризует ваше отношение ко мне: “мысль изреченная есть ложь”. Да, все было только мысль, фантазия, а не чувство хотя бы только дружбы. Я долго, искренне ждала хоть немного чувства от Вас, но, наконец, после нашего последнего разговора, возвратясь домой, я почувствовала, что в моей душе что-то вдруг оборвалось, умерло; почувствовала, что Ваше отношение ко мне теперь только возмущает все мое существо. Я живой человек и хочу им быть, хотя бы со всеми недостатками; когда же на меня смотрят как на какую-то отвлеченность, хотя бы и идеальнейшую, мне это невыносимо, оскорбительно, чуждо… Да, я вижу теперь, насколько мы с Вами чужды друг другу, что я Вам никогда не прощу то, что Вы со мной делали все это время – ведь Вы от жизни тянули меня на какие-то высоты, где мне холодно, страшно и… скучно!
Простите мне, если я пишу слишком резко и чем-нибудь обижу Вас; но ведь лучше все покончить разом, не обманывать и не притворяться. Что Вы не будете слишком жалеть о прекращении нашей “дружбы” что ли, я уверена; у Вас всегда найдется утешение в ссылке на судьбу, и в поэзии, и в науке… А у меня на душе еще невольная грусть, как после разочарования, но надеюсь и я сумею все поскорей забыть, так забыть, чтобы не осталось ни обиды, ни сожаления…»
В ответ на разрыв Блок подготовил три варианта письма, которые тоже не рискнул передать адресату.
«Могу просто и безболезненно выразить это так: “Моя жизнь, то есть способность жить, немыслима без Исхоящего от Вас ко мне некоторого непознанного, но только еще смутно ощущаемого мной Духа. Если разделяемся мы в мысли или разлучаемся в жизни (а последнее было, казалось, сегодня) – моя сила слабеет, остается только страстное всеобъемлющее стремление и тоска”».
«Главное, что Вас может смутить и удивить, что я разумею и разумел всегда, говоря с Вами, это то, что “что-то определено нам с Вами судьбой”, – в это верю больше, чем во все другое, и так же, как в то, что Вы, что бы ни было с Вашей стороны, останетесь для меня окончательной целью в жизни или в смерти».
«Я же должен передать Вам ту тайну, которой владею, пленительную, но ужасную, совсем непонятную людям, потому что об этой тайне я понял давно уже главное, – что понять ее можете только Вы одна…»
Письма отправлены не были. Но и объяснения никакого тоже не произошло. Жизнь продолжалась… Любовь Менделеева училась театральному искусству, выступала в спектаклях… Для Блока она оставалась по-прежнему прекрасной Дамой, чье приближение можно угадать, почувствовать. Место ее обитания – храмы, где мерцают красные лампады и свечи.
Они ссорились и мирились. Это был роман притяжения-отталкивания. Но было нечто сильней их, что и тянуло молодых людей с неумолимой силой друг к другу. Не случайно у Блока вырвется признание: «Мне страшно с Тобой встречаться. Страшнее Тебя не встречать».
Все изменилось в ноябре. Благотворительный бал, который проходил в зале Дворянского собрания в ночь с 7 на 8 ноября стал знаменательным для двух молодых людей. Появившись в зале, Блок решительно направился к месту, где сидела Люба. Этот вечер был особенным; после бала поэт сделал девушке предложение, которое она приняла.
10 ноября 1902 года Александр Блок пишет в письме к Любе Менделеевой:
«Ты – мое солнце, мое небо, мое Блаженство. Я не могу без Тебя жить ни здесь, ни там. Ты Первая Моя Тайна и Последняя Моя Надежда. Моя жизнь вся без изъятий принадлежит Тебе с начала и до конца. Играй ей, если это может быть Тебе забавой. Если мне когда-нибудь удастся что-нибудь совершить и на чем-нибудь запечатлеться, оставить мимолетный след кометы, все будет Твое, от Тебя и к Тебе».
В ответ летит весточка – открытка: «Мой милый, бесценный Сашура, я люблю тебя!
Люба упоена новой ролью – возлюбленной, невесты… Ей хочется видеть любимого каждый день, встречаться. Общаться…
Л.Д. Менделеева – А.А. Блоку
Мой дорогой, отчего ты не написал мне сегодня? Ведь это же ужасно – не видеть тебя, знать, что ты болен, не получать от тебя ничего! Нет, милый, пиши мне каждый день, а то я измучаюсь, я места не могу найти сегодня от тоски, так трудно отгонять всякие ужасы, которые приходят в голову… Но ведь ничего ужасного нет? Тебе не хуже? Что с тобой? Долго мы еще не увидимся? Боже мой, как это тяжело, грустно! Я не в состоянии что-нибудь делать, все думаю, думаю без конца, о тебе, все перечитываю твое письмо, твои стихи, я вся окружена ими, они мне поют про твою любовь, про тебя – и мне так хорошо, я так счастлива, так верю в тебя… только бы не эта неизвестность. Ради Бога, пиши мне про себя, про свою любовь, не давай мне и возможности сомнения, опасения!
Выздоравливай скорей, мой дорогой! Когда-то мы увидимся?
Люблю тебя!
А.А. Блок – Л.Д. Менделеевой
<…> У меня нет холодных слов в сердце. Если они на бумаге, это ужаснее всего. У меня громадное, раздуваемое пламя в душе, я дышу и живу Тобой, Солнце моего Мира. Мне невозможно сказать всего, но Ты поймешь. Ты поняла и понимаешь, чем я живу, для чего я живу, откуда моя жизнь. Если бы теперь этого не было, – меня бы не было. Если этого не будет – меня не будет. <…> Вся жизнь в одних твоих глазах, в одном движении <…>
В этом же письме Блок глухо говорит невесте о своей болезни – пунктиром-намеками, не имея возможности и не решаясь сказать об этом – прямо: