Екатерина Дибривская – Подруга дочери. Ветер перемен (страница 9)

— Блин! Как же я завидую! — Катя смеётся в трубку, но в её смехе слышится усталость, слабость. — Ладно, не томи. Папа тебе нравится? Не слишком строго себя ведёт? Я знаю, он может быть букой.

Этот вопрос — как удар под дых.

«Папа тебе нравится?»

Голос Кати звучит так невинно, по-дружески, а у меня внутри всё переворачивается. Я чувствую, как жар заливает лицо, как кровь приливает к щекам. Иван замирает с ножом над помидором, его спина становится каменной. Весь мир сужается до этого вопроса и его ожидания моего ответа.

— Иван Андреевич? — делаю ударение на отчестве, словно это может меня защитить. Голос предательски дрожит. — Да нет, всё отлично! Он очень… доброжелательный. Заботится, чтобы я ни в чём не нуждалась, пока тебя нет.

Ложь встаёт в горле горьким комком. «Доброжелательный». Как же это далеко от правды! Он был невероятен этой ночью — нежен, страстен, всепоглощающ. А сейчас… сейчас он просто слушает, как я вру его дочери, и от этого мне становится физически больно. Каждая клеточка моего тела кричит от противоречий: любовь к нему и дружба с Катей, счастье и чувство вины, страсть и совесть.

— Ха! Доброжелательный! — Катя фыркает. — Ну, значит, ты ему пришлась по душе. Отлично. Ладно, не задерживаю. Скоро вырвусь отсюда, и тогда!.. Вечеринка, море, тусы! О’кей, передай папе, что все ОК, анализы хорошие. И чтобы не забыл меня забрать после обеда! Целую!

Моё сердце гулко стучит о рёбра, когда Катя заканчивает разговор. Тишина обрушивается на нас тяжёлым одеялом. Шум моря, который ещё минуту назад казался таким романтичным, теперь режет слух, словно ножом. Я медленно опускаю телефон на стол, чувствуя, как дрожат пальцы, как становится влажной кожа ладоней.

Иван приближается ко мне. Его лицо — маска непроницаемости, но глаза… В них бушует настоящая буря эмоций. Он спрашивает так, будто не слышал ни слова из нашего разговора:

— Ну что?

Его голос тихий, сдержанный, но я чувствую в нём натянутую струну напряжения.

— Она… она сказала, — я с трудом сглатываю ком в горле, — что я пришлась тебе по душе.

Он замирает на мгновение, затем резко выдыхает. На его лице появляется горькая, безрадостная усмешка.

— Ну что ж. Хоть так.

Он подходит ближе. Его тепло, его запах — смесь морского бриза и чего-то неуловимо мужского — окутывают меня, напоминают о ночных объятиях, о нежных прикосновениях. О лжи, в которую мы окунулись с головой.

Невольно тянусь к нему, касаюсь его руки, лежащей на столе. Его кожа тёплая, шершавая, родная.

— Иван, — шепчу я, и страх подталкивает слова, — а если… если она никогда не примет? Не простит?

Он резко поворачивается ко мне, берёт моё лицо в свои большие, сильные ладони. Его пальцы слегка дрожат, а взгляд проникает в самую глубину души.

— Тогда мне придётся выбирать, Ксения, — его голос низкий, уверенный, твёрдый как скала. — И я выберу тебя.

От этих слов сердце замирает, а потом начинает биться с бешеной скоростью, смешивая восторг с леденящим кровь ужасом.

«Он выбрал бы меня. Против воли собственной дочери».

Эта мысль одновременно причиняет невыносимую боль и наполняет душу безумным счастьем. Но страх — за реакцию Кати, за то, как в действительности поступит он, за наше неоднозначное будущее — не уходит. Он растёт внутри, словно тёмная туча, готовая поглотить наше хрупкое счастье.

— А если она пригрозит, что сделает что-то с собой? — вопрос вырывается сам собой. Я знаю ответ, понимаю всё. — Пожалуйста, не давай мне обещаний, которые не сможешь выполнить.

— Ксюша… — его голос звучит так нежно, так осторожно.

— Не надо, — перебиваю я, резко вставая. Тарелка с фруктами едва не падает со стола. — Просто… не надо сейчас. Я пойду… да… просто пойду.

Оборачиваюсь, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Как больно разрывается сердце между любовью и чувством вины. Как страшно смотреть в будущее, где каждый день может стать испытанием нашей любви.

Выхожу из кухни, чувствуя, как дрожат колени. В голове — хаос мыслей, в сердце — буря эмоций. Я люблю его. Но как же больно от того, что наша любовь строится на лжи. И как страшно от того, что впереди нас ждёт неизвестность, полная боли и испытаний.

Я почти бегу на террасу, задыхаясь от собственных эмоций. Солнце, которое ещё недавно казалось таким ласковым, теперь ослепляет меня своими лучами, словно насмехается над моим положением. Воздух обжигает лёгкие, кажется слишком густым, удушающим. Опираюсь о прохладные перила, пытаясь восстановить дыхание, но слёзы застилают глаза, размывая взор.

«Лгунья. Предательница. Лучшая подруга в больнице, а ты предаёшь её доверие, спишь с её отцом!» — эти мысли терзают меня, словно острые когти зверя. Слёзы катятся по щекам, жгучие, полные стыда и отчаяния. Я грубо смахиваю их, пытаясь взять себя в руки.

За спиной раздаются его шаги. Он не торопится подойти ближе, не пытается обнять или утешить. Просто стоит рядом, молча. Это молчание — оно как упрёк, как обвинение, но в то же время единственное утешение в этой ситуации.

— Она ничего не подозревает, — наконец произносит он. Его голос звучит устало, надломленно. — Пока. Не о чем беспокоиться.

— А когда заподозрит? — резко поворачиваюсь к нему, не заботясь о том, что глаза наверняка красные от слёз. — Когда вернётся домой и увидит… увидит эту связь между нами? Ты правда думаешь, что мы сможем прятаться как преступники? Целоваться украдкой, переглядываться тайком?

Он сжимает челюсти, и в его глазах я вижу ту же боль, тот же стыд, что терзают меня.

— Я не знаю, Ксюша. Знаю только, что сейчас, когда она слаба, ранить её правдой было бы жестоко. Ей нужны силы, чтобы поправиться. Потом… потом я поговорю с ней. Обязательно.

— А что ты скажешь? — мой голос дрожит, срывается. — «Прости, дочь, я сплю с твоей лучшей подругой, которая младше тебя на год»? Она возненавидит нас обоих!

— Она имеет право на гнев, — отвечает он твёрдо. — Но она должна понять, что я имею право… на счастье. Что её мама… Ольга… она бы не хотела видеть меня вечным вдовцом. Она была светлым человеком.

Упоминание Ольги, его покойной жены, матери Кати, словно удар под дых. Отворачиваюсь к морю, к его бескрайним, синим просторам. Море, вечное и равнодушное, видело миллионы драм и трагедий. Наша история — лишь песчинка в его истории, но от этого не легче.

— Я не хочу причинять ей боль, — шепчу я, глядя на волны.

— И я не хочу, — его рука наконец ложится на мою спину, тёплая, тяжёлая, успокаивающая. — Но боль уже есть, Ксюша. В нас. От этой вынужденной лжи, от ожидания. Нам нужно время. Чтобы окрепнуть самим. Чтобы понять, что для нас это… — он ищет слово, — не мимолётное увлечение. Да? А потом всё решится, вот увидишь.

Закрываю глаза, чувствуя тепло его ладони через ткань. Вспоминаю его ночные признания, его нежность, его терпение, его заботу. Он прав. Если это просто страсть — игра не стоит свеч. Но если это больше… Тогда нужно бороться. За него. За нас. Даже через боль Кати.

— Да, — выдыхаю я, оборачиваясь и прижимаясь лбом к его плечу. Он обнимает меня крепко, как в нашу ночь, но теперь в его объятиях горечь правды соседствует со сладостью зародившегося чувства. Оно есть, оно живёт в нас, и нельзя так просто отмахнуться от этого. — Просто… давай будем осторожны. Очень осторожны.

Он целует меня в макушку, и в этом поцелуе — обещание защиты, обещание осторожности.

— Обещаю, — шепчет он, и я верю ему. Верю, что мы справимся. Хотя бы попытаемся.

Глава 8

Иван

Я стою у выхода из больницы, нервно докуриваю уже третью сигарету. Дым едкий, горький — как мои мысли. В голове только она. Ксения.

Её образ не отпускает: вот она лежит под простынёй на рассвете, и первые лучи солнца играют солнечными зайчиками на её коже. Вот смеётся — звонко, счастливо — когда я обливаю её водой в душе. Вот смотрит на меня огромными, испуганными, но такими преданными глазами, когда я говорю, что выберу её.

Чёрт возьми. Не должен был так говорить. Напугал её. Но это чистая правда. Катя — моя кровь, моя дочь, моя память об Ольге. Каждый её вздох, каждый взгляд — напоминание о жене, о потерянном счастье. Но Ксения… Ксюша — это воздух. Это жизнь, которая вдруг ворвалась в мой строго очерченный мир скорби и обязанностей и перевернула всё с ног на голову. Жизнь, которую я уже не могу и не хочу отпускать.

Дверь больницы открывается — и вот она, моя дочь. Загорелая, немного осунувшаяся после больницы, но глаза горят, сияют от радости. Она свободна! Катя улыбается, увидев меня, и бросается в объятия.

— Пап!

Обнимаю крепко, целую в макушку. Всё ещё пахнет больницей, антисептиком — этот запах въелся в волосы, в одежду.

— Как самочувствие, доча?

— Офигенно, наконец‑то на воле! — она отстраняется, оглядывается, ищет кого‑то взглядом. — А где Ксюша?

Внутри всё сжимается. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, отечески‑спокойно — как раньше. До неё.

— Дома. Готовит что‑то к твоему возвращению.

Катя улыбается шире, довольная.

— О, здорово! Значит, вы таки подружились? Я же говорила, она классная!

— Ну… да, — крючок лжи впивается глубже, царапает изнутри. — Хорошая девочка. Заботливая.

Слишком заботливая. Слишком близкая. Мысли вихрем проносятся в голове: как она смотрит на меня, как дрожит в моих объятиях, как шепчет моё имя…