Екатерина Дибривская – Подруга дочери. Ветер перемен (страница 11)
— Кстати, о волейболистах! — вдруг восклицает она. — Дима звонил, спрашивал про тебя, Ксюш. Говорит, ты ему номер не дала, а он хотел пригласить тебя на вечер. Настырный какой, видать, сильно ты ему понравилась! — Катя подмигивает подруге, и в её глазах — ни тени подозрения, только искренняя радость за подругу.
Ксюша бледнеет. Ложка тихо бряцает о тарелку, когда она выпускает её из ослабевших пальцев. Я чувствую, как каменею изнутри — каждая мышца напрягается, словно перед ударом.
— Я… я не очень… — бормочет Ксюша, и её голос дрожит, выдавая волнение.
— Дима — болван, — вырывается у меня резче, чем я планировал. Слова звучат грубее, чем хотелось бы, но я не могу сдержать раздражения. — Нечего ему до моих гостей докопываться.
Катя поднимает брови, удивлённо переводя взгляд с меня на Ксюшу. В её глазах — недоумение, лёгкое замешательство.
— Пап, ты чего? Он же просто парень! Весёлый! Ксюша свободная девушка, может с кем хочет общаться! — Она поворачивается к Ксюше, её улыбка всё ещё тёплая, но в ней уже проскальзывает тень любопытства. — Правда? Может, он тебе и правда нравится? Я могу его позвать на мою вечеринку! Устроим вам свиданку!
— Нет! — вырывается у Ксюши слишком громко, слишком резко. Она тут же краснеет, осознавая, что перегнула палку. — То есть… я не… не хочу. Не мой тип.
Катя смотрит на неё с искренним удивлением — не злым, не подозрительным, а просто искренним, детским непониманием. В этот момент я чувствую, как между нами тремя протягивается невидимая нить напряжения — тонкая, но ощутимая. И понимаю: трещина становится шире. Ещё немного — и скрывать правду станет невозможно.
— Окей… Просто предложила… — Катя пожимает плечами, но в её взгляде мелькает что‑то… не просто удивление — анализирующее, цепкое. Она переводит взгляд на меня, и я спешу опустить глаза к тарелке, делаю вид, что сосредоточен на еде. Но чувствую её пристальный взгляд — он словно прощупывает, пытается проникнуть сквозь броню моего напускного спокойствия.
Дочь чувствует. Всегда чувствовала фальшь — как будто у неё встроенный детектор лжи, унаследованный от Ольги. Тишина за столом становится тягучей, некомфортной, будто воздух сгустился, затрудняя дыхание. Каждый глоток, каждый стук вилки о тарелку отзывается в ушах оглушительно громко.
Позже, когда Ксюша уходит в Катину спальню — они хотят посмотреть фильм перед сном, — дочь задерживается на кухне. Я мою посуду, машинально перетираю тарелки, пытаясь успокоить дрожь в пальцах. Чувствую её присутствие за спиной — тихое, но ощутимое, как давление атмосферы перед грозой.
— Пап?
— А?
— У тебя… всё в порядке? — её голос осторожный, будто она ступает по тонкому льду.
— Конечно. А что?
— Не знаю… Ты какой‑то… другой. И Ксюша тоже. — Пауза, долгая, тягучая. — У тебя… не появился кто‑то?
Вода из крана вдруг кажется ледяной — будто сама реальность охлаждает меня, напоминая о хрупкости момента. Я медленно выключаю её, словно оттягивая неизбежное. Поворачиваюсь.
Катя стоит, прислонившись к косяку, скрестив руки. Её глаза — глаза Ольги — смотрят на меня с ненавязчивым, но упорным вопросом. В них — не обвинение, нет, пока ещё нет. Но предчувствие, тень недоверия, которая растёт, как тёмное облако на горизонте.
— Катя… — начинаю я, но голос подводит, срывается. Что сказать? Правду? Сейчас? Когда она ещё не окрепла? Когда мы сами не уверены в завтрашнем дне? Лгать прямо в глаза?
— Пап? — она делает шаг вперёд, и в этом движении — вся её настойчивость, вся её жажда ясности. — Если появилась… я имею право знать. Мама всего три года как…
Её голос дрожит — не от слабости, а от напряжения, от борьбы между желанием знать и страхом узнать. В нём — не только вопрос, но и предчувствие беды. И гнев. Зародыш того гнева, которого я так боялся. Гнева, который может разрушить всё.
— Катя, — говорю я твёрдо, глядя ей прямо в глаза. В этот момент я должен быть сильным — для неё, для Ксюши, для нас всех. — Сейчас не время для таких разговоров. Ты поправляешься. Отдыхай. Не накручивай себя. Никакой «кого‑то» нет.
Ложь. Грубая, топорная. Но единственно возможная в этот момент. Я вижу, что она не верит — как её глаза с подозрением сужаются, как в них вспыхивает искра недоверия. Но она медленно кивает — будто принимает мои слова, но не может до конца в них поверить.
— Ладно… — говорит она тихо, почти шёпотом. — Как скажешь. Спокойной ночи, пап.
— Спокойной ночи, рыбка.
Она уходит, и её шаги затихают в глубине дома. Я остаюсь один на тёмной кухне. Стыд сжимает горло, как удавка — жёсткая, беспощадная. Я солгал дочери. Прямо в глаза. Чтобы защитить свою тайну. Свою запретную связь. Чувствую себя последним подлецом — человеком, который предал самое дорогое, что у него есть.
Но где‑то в глубине души живёт и другое чувство — яростное, собственническое.
Маски начинают трещать по швам. Я чувствую это каждой клеткой — приближение неизбежного, как нарастающий гул шторма. Следующая глава этой драмы будет написана кровью и слезами. И я не знаю, хватит ли у меня сил, чтобы выдержать то, что грядет.
Глава 9
Ксюша
Несколько дней мне вполне удавалось занимать Катю чем угодно, кроме её навязчивой идеи организовать вечеринку и непременно познакомить меня с кем‑нибудь. Мы гуляли у моря, перебирали старые фотоальбомы, готовили вместе её любимые блюда — всё, чтобы отвлечь от мыслей о шумных сборищах и потенциальных «кавалерах».
Хотя мы с Иваном так и не обсуждали это вслух, я словно читала в его глазах каждую мысль на этот счёт. В его взгляде — тревога, ревность, страх потерять то хрупкое, что возникло между нами. И ещё — немое обещание: «Я не отдам тебя. Ни за что».
— Ну что, садимся ужинать? — голос Ивана звучит ровно, контролируемо. Он уже давно освоил эту роль — заботливого отца, радушного хозяина дома. Ничего лишнего, никаких всплесков эмоций, только выверенные жесты и спокойные интонации.
За столом Катя продолжает фонтанировать впечатлениями — рассказывает о соседке по палате, о медсестре с забавным акцентом, о том, как ей не хватало домашних пирожков. Я киваю, улыбаюсь, поддакиваю, аккуратно режу салат. Стараюсь не встречаться с Иваном взглядом — боюсь, что глаза выдадут всё, что я так отчаянно пытаюсь скрыть. Но чувствую его взгляд на себе — постоянный, тяжёлый, полный скрытого смысла.
Каждый раз, когда наши пальцы случайно тянутся к одному блюду, между нами проскакивает искра — запретная, опасная. Мимолётное прикосновение, и по спине пробегает дрожь. Я отвожу руку, будто обожглась, а внутри всё сжимается от сладкой муки. Как же тяжело притворяться, что ничего не происходит!
Потом Катя, отодвинув тарелку, вдруг говорит небрежно, но с подспудным вызовом:
— Кстати, завтра мы с Ксюшей идём в «Причал». С Сашкой и его другом. Ты не против, пап?
Ложка замирает у меня во рту. Ледяная волна прокатывается по спине, сковывая дыхание. Я не решаюсь поднять глаза — знаю, что увижу в его взгляде.
— С каким Сашкой? — голос Ивана спокоен, слишком спокоен. Как перед бурей, когда небо ещё ясное, но в воздухе уже пахнет грозой.
— Ну, с которым я в школе училась! Сашка Белов! Помнишь? Он тут отдыхает, приехал к родителям тоже, встретила его вчера, когда на прогулку выходила. У него друг классный, из Питера. Мы подумали — классно будет вчетвером сходить, музыку послушать, потанцевать, — Катя смотрит на отца, ожидая не столько разрешения, сколько реакции. В её глазах — вызов, но и надежда: «Пожалуйста, не запрещай».
Молчание. Густое, тягучее, будто воздух превратился в вязкий сироп. Я слышу, как Иван медленно кладёт вилку на тарелку — звук кажется оглушительным в этой напряжённой тишине.
— Катя, тебя только что выписали, — его голос низкий, с металлической ноткой, которую я раньше не слышала. — Аппендицит — не шутки. Может, отдохнёшь сначала, восстановишься хорошенько? Успеешь ещё нагуляться.
— Пап! — Катя закатывает глаза, её голос звенит от раздражения. — Я три недели как овощ пролежала! Мне нужно развеяться! Пообщаться! Я не инвалид! Уже прекрасно себя чувствую.
Я вижу, как его челюсть напрягается, как пальцы сжимаются в кулак на коленях, под столом. Он смотрит на меня — не на Катю, на меня. Его взгляд — это целый вихрь эмоций: вопрос, приказ и жгучая ревность одновременно.
В этом взгляде сокрыты вся наша тайная жизнь, все невысказанные слова, все страхи и желания. Я чувствую, как внутри меня всё дрожит, словно натянутая струна. Что ответить? Что сделать? Отказаться — значит вызвать подозрения у Кати. Согласиться — значит снова пройти по краю пропасти, снова рискнуть тем хрупким счастьем, которое мы едва успели обрести.
Время словно останавливается. Каждая секунда тянется бесконечно, наполненная невысказанными словами и неразрешёнными противоречиями. Я сжимаю край скатерти, пытаясь унять дрожь в пальцах, лихорадочно соображая, как же мне поступить.