Екатерина Дибривская – Подруга дочери. Ветер перемен (страница 12)

— Хорошо, — слово даётся ему с трудом, словно вырывается из‑под тяжёлой плиты. — Только не поздно. И чтобы к полуночи были дома. Договорились?

Катя сияет — победоносно, ослепительно. В её улыбке читается: «Я выиграла. Я смогла настоять на своём.».

— Спасибо, папочка! Обещаю! — она вскакивает, легко целует его в щёку, и этот невинный жест вдруг кажется мне ножом, поворачивающимся в ране.

А я сижу, опустив глаза в тарелку, чувствуя, как взгляд Ивана прожигает меня насквозь. В его молчаливом согласии — целая буря: гнев, тревога, ревность, бессильная ярость. Я знаю — завтра вечером в кафе «Причал» разразится настоящий шторм. И я буду в его эпицентре.

Страх и странное, почти безумное предвкушение смешиваются во мне в горький коктейль. Завтра будет ад. Но почему‑то в глубине души, сквозь страх, пробивается что‑то ещё — то ли отчаянная смелость, то ли безумие.

Катина «вечеринка для друзей» на деле оказывается парным свиданием. В кафе на берегу — под звёздами, под звуки прибоя, под мягкий шелест волн. Всё выглядит идеально романтично. Если бы не одно «но».

Мой спутник — Макс, друг Катиного одноклассника Саши. Высокий, спортивный, с самоуверенной улыбкой и слишком цепким взглядом. Он напоминает мне волейболиста Диму — только не такой черноволосый, не такой мускулистый. Он битый час пытается меня рассмешить — рассказывает анекдоты, шутит, настойчиво наливает вино. Его голос звучит где‑то на периферии сознания, а я ловлю себя на том, что слушаю не его, а тишину между словами, прислушиваюсь к биению собственного сердца.

Напротив — Катя и её давний поклонник, белобрысый Сашка — добродушный, улыбчивый, с открытым лицом и искренней, чуть наивной улыбкой. Они мило болтают, иногда перебрасываются шутками с Максом. Катя смеётся — звонко, свободно, и в этом смехе столько жизни, столько радости, что на мгновение мне становится стыдно за свои тёмные мысли.

А я… я сижу как на иголках. Каждое движение — натянуто, каждое слово — через силу. Я улыбаюсь, киваю, отвечаю что‑то невпопад, но внутри — ураган. Я чувствую его. Даже здесь, даже сквозь расстояние. Иван. Где‑то там, дома, он ждёт. И это ожидание — как невидимая нить, связывающая нас, несмотря на километры и ложь.

Катя так светилась сегодня, устраивая этот «сюрприз».

— Ксюш, ты просто обязана расслабиться! Саша — золото, он очень нравится мне! И друг у него прикольный, уверена, тебе он понравится. Ребята, конечно, совсем не как эти папины перекачанные волейболисты! Особенно тот Дима… брр! — она сделала игривую гримасу, но в её глазах читался вызов.

Это была месть. Месть за мои странности, за мой резкий отказ от Димы, за её подозрения, что у папы «кто‑то есть». Она хотела вернуть всё в «нормальное» русло. Вернуть меня в рамки подруги, которая должна флиртовать с парнями из её окружения, а не загадочно отмалчиваться за столом, не ловить на себе взгляды отца, полные невысказанных слов.

— Ксюша? Земля‑воздух! — Макс машет рукой перед моим лицом, улыбаясь. — Замечталась о чём‑то? Предлагаю тост! За прекрасных дам! И за Крым, конечно!

Я вздрагиваю, силой возвращаю себя в реальность. Поднимаю бокал. Вино кажется уксусом — горьким, едким, противным. Катя чокается со мной, её взгляд лукавый, довольный. «Вот видишь, всё хорошо. Забудь про свои глупости», — словно говорят её глаза.

Если бы она знала… Если бы она только знала, что в эту самую минуту я думаю не о Максе, не о Крыме, не о её планах на мою личную жизнь. Я думаю о том, как Иван сейчас сидит дома, смотрит на часы и сжимает кулаки, представляя, как я смеюсь, разговариваю, пью вино с чужим парнем.

В горле встаёт ком. Я заставляю себя улыбнуться, сделать глоток. Но внутри — ледяная пустота. И где‑то за ней — пламя. Пламя, которое не погасить. Пламя, ради которого я готова пройти через этот вечер, через эту ложь, через эти фальшивые улыбки.

Потому что он — мой огонь. Мой свет. Моя боль. И моя правда.

Мои мысли — там, в доме над морем. С Иваном. Что он сейчас делает? Сидит у окна, глядя на тёмную гладь воды? Ходит из угла в угол, сжимая и разжимая кулаки? Думает ли обо мне? Злится? Ревнует? Представляет, как я смеюсь, разговариваю, танцую с другим?

Мы договорились, что я «должна» сходить. Чтобы не злить Катю, чтобы отвести подозрения. «Сыграй роль, Ксюша. Для нас», — просил он, целуя меня в лоб перед выходом. Его губы были тёплыми, дрожащими. А глаза… В них была такая боль, что у меня перехватило дыхание. Как и в моих.

Играть в то, что я свободна, доступна, заинтересована в Максе… или ещё ком‑то… Это пытка. Каждая улыбка в ответ на его шутку — нож, медленно проворачивающийся в груди. Каждый кивок — предательство по отношению к Ивану и к себе самой. Я словно раздваиваюсь: одна часть меня здесь, в этом кафе с ярким светом и громкой музыкой, а другая — там, в полумраке нашего тайного мира, где есть только он и я.

— Танцы! — объявляет Макс, когда начинает играть медленная композиция. — Дамы, вы не против?

Катя с готовностью встаёт, тянет Сашу за руку. Макс смотрит на меня вопросительно, с надеждой. В его глазах — искреннее желание понравиться, но для меня это лишь лишний груз.

— Ксюша? Прошу вас на этот скромный вальс? — он встаёт, делает преувеличенно галантный жест, будто пародируя героев старых фильмов. Или попросту насмехаясь над моей холодностью.

«Скажи нет. Скажи, что устала. Скажи что угодно!» — кричит внутренний голос. Но я вижу Катю. Она уже на маленькой танцплощадке у воды, но смотрит на нас. Ждёт. Её лицо — смесь ожидания и едва уловимого вызова. Она проверяет. Проверяет меня. Проверяет свои подозрения. В её взгляде читается: «Ну что, Ксюша? Ты ведь не та, о ком я думаю? Покажи мне, что ты обычная девушка, которая может веселиться и флиртовать».

— Конечно, — слышу я свой голос, как будто со стороны. Он звучит легко, почти беззаботно, но внутри всё сжимается в ледяной комок. Моя рука оказывается в руке Макса. Он ведёт меня на танцпол, его ладонь чуть влажная, тёплая.

Он кладёт руку на мою талию — чуть ниже, чуть крепче, чем нужно. От него пахнет вином и слишком резким одеколоном, этот запах врезается в сознание, вызывая лёгкое головокружение. Музыка льётся, медленная, чувственная, но для меня она звучит как похоронный марш.

Максим притягивает меня ближе. Слишком близко. Я чувствую, как его грудь касается моей, как его дыхание становится чаще.

— Ты необыкновенная, Ксюша, — шепчет он мне в ухо. Его дыхание горячее, влажное, и от этого прикосновения по спине пробегает неприятный холодок. — Такая… загадочная. Катя права, тебе надо чаще выбираться!

Его рука скользит по моей спине ниже, к пояснице. Я замираю. Всё внутри кричит: «Нет! Остановись!»

— Макс, пожалуйста, не надо так… — пытаюсь я отстраниться, но он держит крепче, будто не слышит моих слов.

— Да ладно, мы же танцуем! — он смеётся, но в смехе слышится нагловатость, уверенность в своём праве. — Расслабься! Ты же приехала отдыхать!

Его губы касаются моей шеи, оставляя влажный след. Меня охватывает паника, холодная, липкая. Я пытаюсь вырваться, но он сильнее. Его рука теперь явно лежит слишком низко, прижимает меня к себе. Я чувствую его возбуждение — и тошнота подкатывает к горлу, будто я проглотила что‑то ядовитое.

«Иван! Помоги!» — бессмысленно бьётся в мыслях. Я представляю его лицо, его глаза, полные тревоги и любви. Где он сейчас? Что бы сделал, если бы увидел это?

И вдруг…

Шум. Грохот. Крик. Как будто гром разрядился в тишине. Макс резко отпускает меня, отшатывается. Я оборачиваюсь.

В дверях кафе стоит Иван. Его фигура словно высечена из камня — прямая, напряжённая, глаза горят в полумраке. На лице — маска ледяного спокойствия, но я знаю: внутри него бушует ураган.

Время замирает. Музыка всё ещё звучит, но для меня мир превращается в немую сцену, где каждый жест, каждый взгляд — как удар молота.

Катя оборачивается, её глаза расширяются от удивления. Саша тоже замер, не понимая, что происходит. А я… я стою, не в силах пошевелиться, чувствуя, как сердце бьётся где‑то в горле.

Иван делает шаг вперёд. Его шаги звучат как приговор.

Он останавливается чуть меньше чем в метре от нас — как воплощение грозы, как сама стихия, вырвавшаяся из‑под контроля. Лицо искажено яростью, глаза горят холодным безумием, в котором читается не просто гнев, а что‑то более глубокое, первобытное — ярость собственника, готового разорвать любого, кто посягнёт на его сокровище. За его спиной официант поднимает опрокинутый стул — видимо, тот самый грохот, что разорвал тишину мгновения назад.

Всё кафе замерло. Даже музыка стихла, будто сама атмосфера затаила дыхание. Свет неоновых огней вдруг кажется резким, почти оскорбительным, а шум прибоя — глухим, отдалённым фоном для этой драмы. Катя и Саша стоят неподалёку, застыв в ужасе, их лица — бледные маски недоумения.

— Руки убрал! — голос Ивана — низкий, звериный рык, от которого стынет кровь, пробегает ледяной волной по позвоночнику. — Сейчас же! Отойди от неё!

Макс, бледный как полотно, отпрыгивает ещё дальше, поднимая руки в защитном жесте, словно пытается отгородиться от надвигающейся бури. К нему подлетают Саша и Катя.

— Пап⁈ — с непониманием спрашивает подруга.

— Иван Андреич? Что за… мы просто танцевали… — бормочет Сашка, его голос дрожит, он явно не понимает, что происходит.