Екатерина Чиркова – Не знаю (страница 40)

Немощь захватывает, ползет постепенно, не замечаешь. Сначала это досадные мгновения – стрельнуло, прикусила язык, порезалась, промахнулась мимо ступеньки, споткнулась, забыла. Забыла, о чем забыла. Как я могла это забыть? Это на «Маяковской», конечно, на «Маяковской», не на «Цветном», адрес по Садовой-Каретной, там еще внутренний двор такой дурацкий, ничего не найдешь, а в глубине – здоровое дерево, тополь, кажется, как оно только там очутилось, как будто весь этот двор, дома строили вокруг него.

Память человека практически безгранична, миллиарды нейронов образуют миллиарды миллиардов связей. Это так красиво выглядит в компьютерной анимации – иная вселенная, захватывает дух. И все же иногда всех этих мириад не хватает, нейронные связи не образуются или куда-то деваются, и я чего-то совсем не помню. Не только куда я сунула загранпаспорт – настолько, что сажусь бессильно: всё, я никуда не лечу, паспорта нет, надо делать новый, но и – кто вот этот человек. Или вот сын смеется: а ты помнишь, я прогуливал школу и пришел домой, а ты там. Это, видимо, событие, застукала ребенка за прогулом, а не помню совсем. И я понимаю, что есть что-то, что было, но совсем стерто – до небытия. Когда-то было так с отцом: я рассказала что-то про нас обоих, а он сказал: не помню. Только вот я теперь не помню, что это было.

Утром нельзя встать сразу, надо полежать, повернуться, сначала с закрытыми глазами, потом открыть. И надо нащупать ноги, руки, голову. Ноги, спущенные на пол, нужно поставить как следует, установить и только потом на них вставать. Ноет, не гнется ломаный голеностоп – последствия полета с горы-ящерицы. Вся правая сторона тянет, деревянная. Через сколько-то минут разойдется.

Появилось новое ощущение – складки век липко прикасаются друг к другу, разворачиваются, как крылья бабочки-куколки в документальном фильме. С утра особенно. Подтянутая девушка пластический хирург – моя ровесница – нарисовала фломастером полукружия на моих веках, какую-то ось координат. План – что и как резать. В качестве неоспоримого аргумента приводит в пример себя, у нее блефаропластика уже сделана.

– Смотрите, – деликатно приближает свое лицо к моему, – вообще не заметно, видите: ни шовчиков, ни складочек, глазки открываются, минус десять лет. Я вам сейчас покажу фоточки, у меня тут есть подборочка.

А я-то думаю, почему у некоторых веки, как у лягушек, без складок – как шторки, р-раз, р-раз…

– И правда здорово, да. Совсем незаметно, правда. Спасибо! Я подумаю, я вам позвоню.

Странно, утро, а мочи чуть-чуть. К врачу сходить? Потом, потом. Там еще и с прямой кишкой, еще надо и к этому доктору. Это не гастроэнтеролог, у этого я была, беседовали про изжогу и колики. Толку, правда, чуть – диета номер один, да кто ж ее будет соблюдать, разве это возможно. Она еще так удивилась:

– Как, вы ни разу не глотали кишку? Какое упущение!

– Не глотала и не собираюсь. Пока что. Успеется.

Мой пеший шаг размашистый, мужской – наверное, от отца. Тот всю жизнь по центру ходил пешком, презирал метро, переходы с линии на линию – с Арбатской на Боровицкую, с Лубянки на Китай-город. Проще поверху, проще дойти. Однажды он вел меня в театр кукол Образцова. Это был уникальный случай – обычно меня всюду водила мать, что-то, видимо, случилось, раз ему было поручен сей культпоход. Мы стояли на остановке троллейбуса Б или 10 на Парке культуры. Троллейбуса не было, темнело, на остановке толпа. Папа ухватил меня за руку и понесся по Садовому. Половину дороги я просто, кажется, бежала бегом – в этих ваших белых театральных колготках и чуть ли не с бантом. Я их, банты, конечно, ненавидела, но когда-никогда матери удавалось на меня это пристроить. По Яндексу – шесть километров. Не помню, садились ли мы вообще в троллейбус – может, он догнал нас, и мы втиснулись? – помню только этот бег, за руку, это было весело. Спектакля тоже не помню, кажется, он уже закончился, когда мы примчались. Мы и так опаздывали, да еще эта чехарда с троллейбусом…

Шагая – по Москве ли, по какой-нибудь пересеченной местности ли, или какой-нибудь Camino Santiago, – чувствуешь себя самим движением. Можно свернуть, остановиться, приглядеться, развернуться, передумать, пойти по-другому, заглянуть за угол, поглазеть на витрину, задрать голову к крыше и французским балконам на верхних этажах. Муж нервничает, для него путь из пункта А в пункт Б должен быть максимально коротким. Не множь сущности… Куда мы идем? А где мы будем обедать? А почему мы сюда свернули? Я скоро начну захотевать есть. Когда мы вдвоем, это его реплики. Иногда мне кажется, что в одиночку он может, подобно мне, бродить без руля и без ветрил, сворачивать абы куда и не думать об оптимизации маршрута. Но я этого никогда не узнаю, ведь я не бываю с ним, когда он один. Так же и я, оставаясь без него, совершенно против своего обыкновения собираюсь и вместо того, чтобы авантюрно сменить маршрут на новый, незапланированный, вызываю такси и отбываю в аэропорт, причем с запасом по времени, как сделал бы он. Мы таскаем друг друга за собой – внутри. Внутри меня и муж, и отец, и даже Лёлечка.

Но это уже не про ходьбу.

Пешком по сегодняшней Москве – через Цветной и Покровский бульвар к Пушкинской, оттуда опять по бульвару к Арбату. Чертовы самокатчики и велосипедисты, кузнечики с задранными коленками и квадратными рюкзаками – нет, это удобно, конечно, что можно любую еду получить через полчаса, не отрывая зада от стула, но на улице они – бедствие. Все скамейки заняты – тут целуются, там ведут беседы. А кое-где играют в шахматы, как встарь. По-прежнему здесь вереницы газетных стендов – впрочем, стенды, конечно, уже не те, а нарядные, никелированные. И газет нет – выставка фотографий, что-то про родной край. Лиса в снегу, закаты, купола. На месте вот этого магазина с дорогими – слишком дорогими – неформальными шмотками, у меня, кстати, есть их карточка, был тот самый гастроном, по двору которого я срезала путь в школу. А потом тут был книжный, а потом ничего, а потом вот шмотки. Уже довольно давно. Вторая половина бывшего гастронома претерпевала отдельные метаморфозы, теперь тут «Конопля-хаус» – смешно, тут и кофе, и шмотки – все конопляное, в горшке растет ухоженный куст. Она, что ли? Я, признаться, не так хорошо ее знаю в лицо.

Весело идти, смотреть.

Вечером болят ступни и голеностоп ноет – не заснуть.

И вот мне восемьдесят. Я не смотрю в зеркало и даже не пытаюсь выйти из дома самостоятельно. Хорошо, если соображаю, хотя бы местами. Меня пугают провалы в памяти и уродливые ноги с распухшими косточками.

И все же каким-то из солнечных зимних дней я тащу – хочу подтащить – стремянку к антресолям, чтобы найти коньки…

На самом деле не я – отец.

В тот свой предпоследний год, когда он с яростью отказывался признавать поражение, ожесточенно игнорировал такси, доставку продуктов на дом и семинары в зуме. Когда мир еще не схлопнулся до размера квартиры, а человечество – до одного человека, Нонки.

Кольцов

2022 г., Москва

Подняться с дивана – несколько минут. Несколько мучительных минут. Опереться одной рукой, установив кулак около корпуса и ухватившись другой рукой за подлокотник, одновременно выталкивать и тянуть собственное тело, потом поочередно и постепенно нести сначала одну отекшую негнущуюся ногу, потом другую – к полу. Тапку, отскочившую на лишние десять сантиметров в сторону, еще надо умудриться пригнать на место. Наклониться не выйдет. Итак, нога пускается в медленное движение, но зацепить тапку не выходит, пальцы, искривленные и распухшие, не гнутся. Подтянуть вместе с ковром. Да. Вот так. Вот она, тапка. Так. Дальше. Продеть в тапки ноги. На одной перепонка приподнята – хорошо. На второй смята, как-то надо подсунуть под нее пальцы.

– Тебе помочь?

– Нет.

Взгляд упирается в уродливую, с выпирающей костью, искривленными пальцами ступню, как будто пытаясь силой мысли сдвинуть ее в нужном направлении. Медленно, неловко поскребывая, ступня, как под гипнозом, протискивается. Тапка побеждена. Со второй проще. И вот она тоже надета. Теперь вертикаль. Палка, повиснуть на ней, отпихиваясь другой рукой от сиденья.

Как в замедленной съемке, тело медленно и не до конца выпрямляется, балансирует, находит точку опоры. Можно идти. Отследить все неожиданности, препятствия. Ковер вот замялся, складка. Табуретку оставили посреди комнаты. Обойти? Сдвинуть. Палкой. Перенести центр тяжести на другою сторону… пнуть табуретку… Упала. Черт с ней.

Приемник в другом конце комнаты. Где-то у него был пульт… это упростило бы… ах вот он. Да. Кнопка. Нет, сначала сесть. Здесь, в кресло, ближе к источнику звука. Это уже отработано, опора на палку, так… вот. Уселись. Всё, ничего не помешает. Диск уже внутри, все тот же. Теперь – кнопка.

Божественные звуки. Счастье. Музыка – абсолютная гармония. Такая стройная, единственно верная. Бах. Диск стоит тут бессменно, я слушаю и слушаю. Слезы близятся, отступает темная комната, старость и одиночество. Золотой столп света взмывает прямо в небо. Ангельские голоса, архангельские трубы. Я слушаю, слушаю. И аплодирую один, в этой пустой комнате. Абсолют гения. Ничтожества все, всё это ваше так называемое человечество, перед ним одним.