Екатерина Чиркова – Не знаю (страница 41)
Анна
2022 г., Москва
Отец всегда любил музыку. Особенно мужские голоса, теноровые. Сам пел, скорее, баритоном – казачьи застольные, с чувством, со вкусом, с жестами. Но слушал оперу. С детства помню винил с Марио Ланца, Атлантовым, Лемешевым. Козловского не любил. «Трубадур» – несколько пластинок в одной подарочной коробке, на обложке – женская фигура в красном, как мне почему-то казалось, шелке, посреди какой-то высокой светлой архитектуры. «Пиковая дама» с картинкой Петербурга – Ленинграда – под голубым небом.
Билеты в консерваторию на предновогодний концерт мировой звезды, модного тенора, нервического субтильного латиноамериканца, куплены были заранее на все бравое семейство. Накануне мероприятия все были собраны в отправной точке – у нас с Михаилом дома, за городом. К моменту погрузки по автомобилям отец оказался одет, при параде, причесан, но абсолютно пьян. Настроен он был при этом вполне благодушно, похохатывал, все ему нравилось. Может, по дороге придет в себя… ехать из деревни долго.
В пути нас сопровождали казак, который гулял по Дону, и утки, которые «летять», а с ними два гуся. Периодически отец прерывался и спрашивал:
– А куда это мы едем?
– В консерваторию, на концерт.
– О-о-о гос-с-споди-гос-с-споди… х-ха-ха, ну что же, в консерваторию так в консерваторию… хотя, в общем-то, мы и сами неплохо поем… Летя-я-я-ять у-у-утки…
Призрак напрасно потраченных усилий и денег витал.
На полпути сложный пассажир уснул. И на выходе оказался более или менее в норме. Вот ведь организм – железобетонный. Я воспрянула духом.
В первый и, будем честны, в последний раз в жизни я очутилась внутри картинки про
И вот гаснет свет, с торжественным стуком каблуков в яму просачивается дирижер, оркестр встает, дирижер кланяется, оркестр тоже кланяется, публика аплодирует, оркестр садится, за красивыми окнами синие зимние сумерки, скоро Новый год – атмосфера благости и возвышенности. Звезда в наглаженной манишке и блестящей бабочке выпархивает на сцену под бархатный голос конферансье за кадром. Публика в восторге от одного лицезрения звезды, звезда благосклонно и возбужденно кланяется, темпераментно принимает позу, все аплодируют, аплодируют в меру неистово, заглушая баритон в первом ряду амфитеатра:
– Это вот этот, что ли? Гос-с-споди, гос-споди…
Репертуар звезды приличествует новогоднему концерту. Латиноамериканец начинает с высокой, переливистой, яркой ноты…
– О гос-с-споди, – на сей раз баритон отчетливо слышен на фоне ноты и сопровождающей ее восторженной тишины, – тужится-то как, смотри не лопни!
Снискать расположение поклонника Марио Ланцы латиноамериканской звезде так и не удалось. Негодующее шипение с соседних рядов не возымело никакого действия. О том, чтобы оперативно вывести тяжелую артиллерию из зала, не могло быть и речи: объемы меломана и аксессуары в виде двух палок в сочетании с узостью консерваторских проходов между рядами делали это нереалистичным до антракта. Сорок минут позора – и семейный культпоход состоялся…
На обратном пути я не могу открыть машину, безотказная вроде бы немецкая техника отказывается сотрудничать. После нескольких минут беспомощного нажимания на кнопку, сопровождаемого все тем же «гос-с-споди, да в чем дело-то?!» и собственными «не понимаю, что происходит», я бегу искать батарейку – Москва, ЦАО, 31 декабря, 21:00. Замена чудом обретенной батарейки не приносит ожидаемого эффекта. Но меняя ее, я обнаруживаю, что внутри электрического встроен механический ключ (машина не такая уж и новая). А вставляя этот ключ в дверной замок – пытаясь, – понимаю, что это немножечко не моя машина… Мало ли в Бразилии Педров, а в Москве – аудев.
Почувствовать себя ребенком – бестолковым, глупым, беспомощным, неказистым, неловким, неумехой, неудачником, у которого все через одно место и вечно все не так, который витает в иллюзиях и строит дурацкие планы, не имеющие ничего общего с реальностью и обреченные на провал, – бесценно.
IV
ФИНАЛЫ
Кольцов
2022 г., Москва
Там, дома, тоже тополя во дворе. Качели-лодки. Кот ушел, долго нет. Ах да, это же детство, да… кот давно помер. И мать померла. И Робка. Все померли.
А ты вот нет. Ну что, ну что ты от меня хочешь? Флорентийский профиль, точеная фигура, силуэт. Золотые стружки соломы в воздухе, небо синее, как золотая метель. Баба красивая, только дура. И шлепнуть по заднице. Хихикает… Да нет, не такая уж она дура, эта Лёлечка. Хватило ума просидеть всю жизнь за кольцовской спиной, пить кровь.
Что она там на этой даче, без сортира, без продуктов, и денег-то, кажется, у нее нет. Деньги, где деньги? Где мои деньги? Гадина, все потратила, какие-то портьеры, финская мебель, люстры какие-то, сервизы. Зачем это все?
Тарелки странные какие-то. А, так это картонные. Как в рассказе у Толстого – про деда, которому деревянную миску дали, х-хе… да, удобно, кстати, можно сразу выбросить. Мыла посуду. Кто бишь это был? Дочь вроде, да. Принесла черешню.
На мой день рождения обычно была клубника. Май. Клубника и сирень. А тут черешня. Ничего, вкусная. В Молдавии этой черешни было… Ветки просто усыпаны! Сады. Румыны, ну какие вы румыны, Молдавия – древняя, достойная страна… М-да… «Была наука страсти нежной, / Которую воспел Назон, / За что страдальцем кончил он…» ох-ох-ох… «В Молдавии, в глуши степей / Вдали Италии своей». Да, Молдавия, лесостепи. Поляна, большая, на опушке соснового леса, вся розовая от земляники.
Я когда-то написал, что хотел бы провести остаток своих дней наедине с природой. Какое тут – никак не оставляют в покое. Эта квартира, сижу вот. Темно здесь как-то, неуютно. Коридор слишком длинный. Идти, переставлять палки. Живот еще… добежать бы до сортира… добежать, да уж…
Лекция… сегодня? Нет, тогда пришла бы Нонка помогать с компьютером. Нет, завтра. Сколько можно уже, устал, устал, устал. Да нет, не найти вам замены, второго такого Кольцова не найти вам, дудки, среди нынешних… необразованные… неучи, бездари.
Мать приехала, опоздала. Я уж думал, не приедет. Очень расстроился, плакал отчаянно. Приехала – счастье. Мы взяли банки, пошли в лес за земляникой. Солнце через стволы, так пахнет соснами. Поляна вся светится, как смотришь из леса, из тени – переливается в конце тропинки. Вот тропинка заканчивается, мы выходим с матерью на опушку. Там солнце ударяет в глаза, такое сияние. И тепло. Поваленный ствол, мы садимся вместе, рядом. Я закрываю глаза, прижимаюсь к матери, к теплому боку, а она накрывает меня рукой. Хорошо. Мама, на ручки…
Лёлечка
2022 г., Москва
Что ж, я все прощаю. И я тебя жалею, да. Пусть тебе будет спокойно.
Несмотря на то что эта баба сидит тут с наглым видом, смотрит в упор и готовится получить свое. Эту квартиру, в которой каждый угол обихожен мною, моей кровью и нервами выстрадан каждый шкаф, каждая табуретка. Вышивки свои и картины Анны я, конечно, заберу. И свои книги. Да, и подушки, портьеры, покрывала. Там на кровати сидят игрушки: одна моя, из детства, она со мной была с войны. Собака, немецкая овчарка, ее зовут как ту, настоящую, что была у нас еще до войны, – Снейка. Ее во время войны мамочка отдала военным. Она говорила, что когда мужчина, военный, взял поводок, а мама собралась уходить, то у собаки потекли слезы, она все понимала. Нам передавали потом, что Снейка успешно работала, ловила бандитов и шпионов. А еще там сидит Анина собака Мэри, с которой она не расставалась все детство: она с нами и на море ездила, и в больницах она с Аней лежала. Я ей пришила глаз, привела ее в порядок, сшила ей платье. Они сидят там обе на кровати. И еще на стене, приколоты булавкой, висят куклы-бибабо – это те, что на руку надевают, я выяснила, как они называются, – кот и лиса. Он был кот, а я была лиса. Где-то под кроватью есть чемодан с его рисунками про кота и лису. Шаржи – ручкой, карандашом, с подписями. Анна так любила эти его рисунки. А однажды спросила, лет в пять: а где же я? И он нарисовал с ней, ее нарисовал в виде цыпленка. Ей не очень понравилось, я видела, но она не показала вида.
Этот чемодан из-под кровати тоже надо забрать, там эти рисунки, старые фотографии. Те, что еще сами печатали, пересвеченные, с завернувшимися краями. Где Аня совсем маленькая или ее еще нет. Было ли счастье? Да, наверное. Не знаю. Не помню.
Забрать – а куда? Я пока бомж… Конечно, Анна сказала, все устроит, но чувствую я себя бездомной собакой без своего угла. Да, есть же еще дача, мой мирок, с цветами, яблонями. Но без водопровода. Тяжело там, трудный быт.
Какое странное состояние. Одновременно тяжесть, горечь и необыкновенная свобода. Легкость какая-то.
Сколько мне и самой осталось? Уж как-нибудь я доскребусь и уж как-нибудь постараюсь, насколько получится радости и покоя получить за это оставшееся мне время. Покой.
«Вечный покой», – пел священник на отпевании.
А почему, собственно, я так говорю – «доскребусь как-нибудь». И не как-нибудь, а хорошо. Мой новый знакомый в соцсети пишет, что ему интересны мои вышивки, можно сделать выставку. Хорошо, что Фёдор меня зарегистрировал. Конечно, странно все это, но что ж. Зато общение. Вроде и не ходишь никуда, а поговорить с интересным человеком можно. Я всю жизнь просидела дома, ни с кем не водилась. Не было необходимости, потребности такой. Да и времени. А теперь вот есть. И то, и другое. Да еще этот кастинг. Совсем смешно, конечно. Кастинг для фотомоделей «золотого возраста». Жаль, что в молодости мне не делали таких предложений, когда я была действительно красива. Хотя в молодости я бы не согласилась – была выше этого.