Екатерина Бордон – Самый синий из всех (страница 28)

Я булькаю в ответ что-то невразумительное и тут же ныряю в сумку, нарочито громко переворачивая содержимое вверх дном. Делаю вид, что ищу сценарий, хотя на самом деле прекрасно знаю, где он. Мне просто нужно время прийти в себя и смириться с тем фактом, что я извращенка.

Андрей садится на кровать, скрестив ноги по-турецки, и мы погружаемся в пьесу. Поначалу он ведет себя скованно, но с каждой строчкой все больше увлекается. Вскакивает, высокомерно запрокидывает голову и так легко превращается в скучающего аристократа, что я едва не забываю про свой текст. Просто поразительно, как быстро он меняется. Поразительно, и еще немного пугающе. Можно ли изображать то, чего внутри тебя нет?

Заметив мой взгляд, Андрей обрывает монолог на середине фразы:

– Устала?

– Что? Нет. Нет! Я просто все думаю про то, как найти что-то общее. Ну, между нами и нашими героями. Может, мы сумеем разобраться, если… кхм, как бы узнаем друг друга получше?

– И что ты хочешь узнать?

– Ну я составила список вопросов… Написала его в машине. Идея пришла мне в голову как-то внезапно и… словом… Вот.

Я вытягиваю руку ладонью вверх. Знаю, затея дурацкая, но как еще мне узнать о нем хоть что-то важное? Я ведь не Шерлок Холмс и не могу найти ответы на свои вопросы по уликам вроде собачьей слюны или длинного рыжего волоса на ковре. Мне даже не нравятся детективы.

– Ты что, написала список прямо на руке?

– В машине нашелся только маркер, так что я, кхм, импровизировала.

– А как же заметки в телефоне? Не судьба?

Вот черт! Я-то почему об этом не подумала? Андрей, рассмеявшись, откидывается назад. Теперь он почти лежит на кровати, опираясь на локти.

– Окей, Гугл. Спрашивай.

– Так, начнем с простого, – бормочу я, силясь разобрать свои каракули. Маркер немного размазался (проклятье потных ладошек), но кое-что уцелело. – Твоя любимая еда?

– Бананы со сгущенкой.

– Фу!

– Эй, ты, скорее всего, даже не пробовала! Это вкусно!

Скептицизм, очевидно, так явно читается на моем лице, что Андрей немедленно запускает в меня подушкой. Я ловлю ее на лету и заталкиваю за спину.

– Спасибо, так даже удобнее, – хихикаю я ехидно.

Андрей улыбается.

– Так, следующий вопрос… Какую суперсилу ты хотел бы иметь?

– Говорить «нет».

Он отвечает быстро, как будто на автомате. Может, уже думал об этом раньше? И что это вообще значит? Я открываю рот, чтобы спросить, но Андрей не дает мне заговорить:

– Знаешь что, теперь моя очередь. Давай сюда свой список. Я задаю вопрос, ты отвечаешь.

Он тянется к моей ладони, но я вскакиваю и бросаюсь к окну, пряча руку за спину.

– Эй, так нечестно!

Я делаю еще один быстрый шаг назад, ударяюсь спиной о подоконник и слышу тихий звук, похожий на хруст снега или сухих веток под ногами. О нет! Надеюсь, это мой позвоночник, а не какая-то жутко дорогая штуковина с эмблемой яблока на корпусе. Беспомощно пискнув, я медленно поворачиваюсь, и… к моим ногам падает засохший кусок белого хлеба.

Что, простите?

– Не надо, это… – начинает было Андрей.

Я откидываю занавеску. На батарее в ряд лежат еще три кусочка хлеба. Ничего не понимаю. Зачем ему это нуж… Мимо моего носа проносится рука Андрея. Он резко задергивает штору, и между нами увесистым знаком вопроса повисает молчание.

Мы стоим так близко, что я чувствую его неровное дыхание у себя на лбу. И еще запах хвои, от которого хочется сделать глубокий-глубокий вдох. Если положить руку ему на грудь, почувствую ли я, как бьется в моих пальцах его сердце? На скулах Андрея горят красные пятна. Он то ли недовольно, то ли смущенно хмурится и тянет себя за нижнюю губу, а потом невпопад поясняет:

– Это вроде как… старые привычки. Неважно. Забей. Пойду принесу что-нибудь к чаю.

Несколько мгновений я глупо моргаю, пялясь на закрытую дверь, а потом сажусь на корточки и возвращаю упавший сухарик к остальным, на батарею. И что все это значит? И зачем ему засушенный хлеб? Для кормушек?

А Шерлок бы понял…

Андрей возвращается с целым подносом вкуснях. Помимо чая здесь какие-то хрустящие штучки, похожие на ракушки, вазочка с шоколадными конфетами и тарелка эклеров с разноцветной помадкой. Я немедленно подцепляю один пальцами и с наслаждением откусываю сразу половину.

– Ну, вернемся к списку твоих вопросов? Что там дальше?

Андрей кажется немного нервным и настороженным. Теперь мы оба сидим на его кровати, а поднос – словно мостик между нами. Я киваю и торопливо проглатываю полупережеванный эклер. Надеюсь, мой желудок с ним разберется.

– Дальше… Хм… Что заставляет тебя глупо хихикать?

– Ха-ха, что за странный вопрос?

Он, кажется, немного расслабляется, и я бросаюсь в атаку:

– Ну, я имею в виду просто мелочи. Всякие глупости, которые делают тебя счастливым. Вроде как носки с утятами, пение в душе, почесать там, где сильно чешется, снять туфли на каблуках…

– Определенно «снять туфли на каблуках»!

Мы смеемся.

– Даже не знаю… Вообще это твой вопрос, но… ладно. Наверное… хм… Чистые рубашки люблю. Смотреть на еду в холодильнике. И еще момент, когда только-только начинаешь просыпаться и как будто зависаешь в невесомости. Люблю… Да много всего, просто так сразу и не скажешь. Не знаю.

– А какое твое самое первое воспоминание?

Андрей задумчиво постукивает пальцами по покрывалу. Разглаживает складки, убирает ворсинку.

– Я подбегаю к отцу и обнимаю его крепко, а он говорит: «Надеюсь, у тебя чистые руки».

Мое первое воспоминание гораздо счастливее. Это суп с килькой в томате, который весело булькает на костре, и лица мамы и папы, склоненные над ним. Точнее, даже не лица, а просто улыбки. Открытые и радостные.

– У вас все непросто, да? – осторожно спрашиваю я.

– А с родителями бывает просто? – невесело усмехается Андрей. – Тем более мы с отцом вместе живем только несколько лет. Я… меня воспитывала мама.

Его рука лежит на покрывале рядом с моей рукой. Пальцы доверчиво раскрыты, словно чашечка цветка. Кажется таким естественным, таким правильным просто сжать их в ободряющем жесте или переплести с моими пальцами. Но вместо этого я стискиваю руку в кулак. Мне страшно к нему прикоснуться и увидеть… увидеть…

– Ладно, давай заканчивать, – морщится Андрей. – Поначалу мне казалось, что это будет забавно, но не думаю, что от этого есть хоть какой-то толк. Вряд ли Онегин такая задница, потому что у него нелады с отцом или потому что любит бананы со сгущенкой.

– А может, это оттого, что он плывет по течению, хотя в душе хочет чего-то совсем другого?

Я почти слышу лязг, с которым захлопываются створки огромной раковины. Той самой, в которой он прячется. Хлобысь! Или это были железные доспехи с нагрудником, щитом и прочими такими штуками?

– Боюсь, эта мысль для меня слишком умная. – Андрей поднимается, оттолкнув поднос. – Тебе, наверное, пора. Уже поздно.

– Подожди. Извини. Я не хотела, я просто…

Я неловко сползаю с кровати, а Андрей отходит к двери и складывает руки на груди.

– Слушай, я не знаю, что ты там себе напридумывала. Но что бы это ни было, забудь. То, что я делаю сейчас… Это все для моего будущего. Это разумное решение.

Знаю, вот на этом моменте мне нужно было остановиться, а лучше еще раньше. Но я не могу. Андрей пятится вглубь коридора, в темноту, а я упрямо наступаю:

– Поэтому ты больше не общаешься с Егором и Оксаной? Вы ведь дружили, верно?

– Они для меня неподходящая компания.

– Почему?

– Все, хватит. Ты забыла сумку возле кресла. Хватай, и я провожу тебя до двери.

Я забираю сумку и возвращаюсь.

– Так почему?