Екатерина Бордон – Самый синий из всех (страница 30)
– Кажется, мне досталось кривое зеркало, – насмешливо фыркает она, глядя на мои нелепые попытки повторить ее движения.
– Меняемся, – командует Тор.
Я немедленно засовываю палец в нос. Давай-давай, Лерочка, повторяй!
Лучше всего упражнение получается у Каши и Оксаны. Они так ловко кружат по сцене, что толком и не поймешь, кто показывает, а кто повторяет. Спорим, из них получилась бы классная пара? Уж точно получше, чем из Оксаны с Егором…
– Отличная работа, давайте похлопаем себе! – командует Тор. – Всем до вторника! Все молодцы!
Я нарочно задерживаюсь на сцене и заново завязываю узелки на шнурках. Андрей с Лерой и Максом обсуждают какой-то концерт. Может, он заметит меня и мы сможем поговорить? Не знаю еще, что скажу, я только… я только не хочу, чтобы дурацкая пропасть между нами расширялась еще сильнее. Может, я перегнула палку. Может, я зря так давила, но ведь я же хотела узнать, как помочь!
– Привет, – робко говорю я, подходя ближе. Андрей, Макс и Лера прерывают разговор. Лера смотрит, сощурившись. Ее взгляд – как дуло пистолета, которое упирается прямо мне в лоб.
– Да? Ты что-то хотела?
Я сглатываю и усилием воли подавляю истеричное хихиканье, которое рвется из груди.
– Насчет репетиций. Встретимся еще раз? Я хотела…
– Извини, не заинтересован, – холодно отвечает Андрей. – Лер, чем история-то закончилась?
Лера, блеснув торжествующей улыбкой, отрывает от меня взгляд и принимается что-то говорить. Кто-то что-то ей отвечает. Кто-то чему-то смеется. Но я не понимаю ни слова. Я стою за пределами их маленького кружка и чувствую себя так, словно меня только что выставили вон. Ткнули пальцем в угол возле помойки и рявкнули: «Место!».
Никто не обращает на меня внимания. Лера громко смеется, и ее смех, будто визг бензопилы, ударяет по нервам. На глазах закипают слезы. Я опускаю голову и на ватных ногах выхожу из актового зала. Прилипала? Приставучка? Репей? Идиотка. Вот кто я.
На улице идет снег, больше похожий на дождь. Школьный двор кажется промокшим и продрогшим насквозь. Я зарываюсь носом в пушистую оторочку куртки. Пахнет дымом, сырой землей и искусственным мехом.
– Эй, Мацедонская. Где Оксанка?
Я вздрагиваю. Торопливо вытираю мокрые щеки и оборачиваюсь на голос. Егор стоит, привалившись к колонне, и слегка дрожит. Одет он явно не по погоде: только тонкая куртка поверх толстовки, ни шарфа, ни шапки. Понтуется? Вот же дурак.
– Они с Кашей… с Тимофеем что-то насчет костюмов обсуждают.
Я запоздало вспоминаю, что обещала к ним присоединиться. Совсем вылетело из головы! Егор, нахмурив брови, делает шаг вперед, а я отступаю. Не до конца зажившие ссадины и мрачное выражение придают его лицу угрожающий вид. Тени под глазами такие густые, будто кто-то мазнул синей краской.
– Между ними что-то есть?
– Что? – непонимающе переспрашиваю я.
– Она… влюбилась в него? – запнувшись, с трудом выговаривает Егор. – Или он в нее?
– А если и так? – неожиданно для самой себя говорю я. Егор бледнеет и стискивает пальцы в кулаки.
– Это правда? – севшим голосом переспрашивает он.
Позади нас хлопает дверь. Это Андрей. Выглядит запыхавшимся, волосы растрепались. На мгновение наши взгляды встречаются, но я тут же разрываю контакт и бросаюсь прочь. Егор удерживает меня за предплечье:
– Это правда?
– Эй, руки убери от нее, – с угрозой говорит Андрей.
– Так это правда?
– Да!
Я вырываю руку и быстро сбегаю по лестнице. Пусть сами разбираются со своими проблемами! А я не стану оборачиваться. Я ускоряю шаг. Деревья шумят от ветра, но шум в голове еще громче. Бабах! Это чувства и мысли сталкиваются внутри, словно огромные айсберги, и разбиваются друг о друга в крошево.
И уже непонятно, где что.
В субботу мы с мамой устраиваем день генеральной уборки, а все воскресенье бездельничаем. Мама называет такие дни «горизонтальными», потому что мы почти не встаем с дивана. Едим бутерброды с кетчунезом и смотрим телевизор, прыгая с канала на канал. Мозг превращается в желе, извилины распрямляются… Боже, в этом что-то есть!
К понедельнику я чувствую себя отдохнувшей и полной сил. А вот Каша, наоборот, вялый и унылый, как переваренная макаронина. Я сажусь за парту и здороваюсь, но он в ответ хмуро бурчит что-то невнятное и отворачивается. Из огромных наушников на его голове доносится Билли Айлиш. Из-под черного ободка торчит смешной хохолок. У папы тоже есть такой, раньше мы с мамой шутили, что это связь с космосом.
Я прячу улыбку. Спорим, Каша не сможет долго злиться на меня молча? Десять, девять, восемь, семь…
– Знаешь что. – Каша сердито стаскивает наушники и поворачивается ко мне: – Если ты собираешься нас динамить, говори сразу.
– О чем это ты? – я растерянно моргаю.
– Вот, значит, как? Чудно! Ты даже не помнишь. Кружок белошвеек! Котлетка, мы с Бэмби ждали тебя целый час! А ты мало того что не пришла, так еще и на звонки не отвечала!
Вот черт! Я так расслабилась в выходные, что совсем забыла про телефон. Поставила его на зарядку только утром, как проснулась.
– Прости, я на выходных совсем выпала из жизни. Даже не заглядывала в телефон!
– И ты ожидаешь, что я в такое поверю? Серьезно? Ты что, в каменном веке живешь? Иди повесь свою лапшу на другие уши!
Он сердито нахлобучивает наушники обратно на голову и раздраженно барабанит по парте пальцами, выстукивая какой-то ритм. Но из динамиков не доносится ни звука, так что я наклоняюсь почти к самой парте, заглядываю ему в лицо и честно признаюсь:
– А ты перестанешь на меня сердиться, если я скажу, что просто не привыкла к тому, что кто-то может мне звонить и писать? Кроме родителей. Но они и так были дома. Мне телефон раньше просто особо был не нужен, вот я и…
Каша бросает на меня долгий хмурый взгляд. Звучный голос Тора командует всем рассесться по местам и раскрыть учебники. Слышен шелест страниц, и Каша сдается.
– Ты, я, Бэмби. Сегодня. После школы. И ты будешь отпарывать кружавчики маникюрными ножницами, а это сущий ад. Поняла?
Я быстро-быстро киваю, а Каша фыркает от смеха.
– Доставай учебник, я забыл свой дома. Если бы не это, даже говорить бы с тобой не стал, неандерталка…
Литература проходит без происшествий. Весь урок я старательно не смотрю на Андрея, а он увлеченно читает какую-то книгу. И на втором уроке, и на третьем… Мне удается разглядеть обложку только на большой перемене, когда Андрей неожиданно догоняет нашу компанию у дверей столовой. Это же «Пигмалион», который я подбросила ему в сумку!
– Тимофей, – вежливо говорит Андрей, притормозив возле Каши. – Сергей Владимирович просил зайти к нему после уроков.
– Благодарю.
Андрей кивает и ускоряет шаг, а мы с Оксаной переглядываемся и заливаемся хохотом:
– Что это было вообще?
– Захлопнитесь. – Каша чопорно поджимает губы. – Так выглядит взаимная неприязнь цивилизованных индивидуумов.
На физкультуре Андрей снова подходит к нам. Точнее, не к нам, а к Оксане. Лера за его спиной старательно лепит из своего злобного лица безмятежное, зато Оксанина улыбка совершенно точно искренняя.
– Как дела у Егора? – как бы между прочим спрашивает Андрей. – Давно не видел его.
Оксана застегивает молнию на толстовке. Мы ждем своей очереди бежать стометровку. Макарыч свистит в свой дурацкий свисток и раскручивает на пальце шнурок с секундомером.
– У него все хорошо. Только в школу не хочет возвращаться. Его отстранили сначала, а потом пошли на попятную и разрешили вернуться, но теперь он сам не хочет. Ну ты знаешь, какой он.
– Я видела его после репетиции, – внезапно для самой себя добавляю я. Оксана удивленно оборачивается. – Он про тебя и Кашу спра…
– Я знаю, – перебивает Оксана. – Он возомнил, что между нами что-то есть, и это так нелепо, что я просто… – Она сердито встряхивает волосами.
Макарыч свистит, и очередь снова продвигается вперед. Мы уже почти на линии старта. Я старательно разминаю ноги и делаю несколько наклонов из стороны в сторону. Чувство вины – как острый камешек в ботинке или заноза в пальце. Это ведь я сказала Егору, что между Кашей и Оксаной что-то есть. Просто сболтнула, не подумав! Но может, оно и к лучшему.
– А это не так? – осторожно спрашиваю я, с трудом подавив желание скрестить на удачу пальцы. – Вы с Кашей не…
Оксана встает в стартовую позицию и уверенно отвечает:
– Нет.
Каша ждет нас с Оксаной у выхода из школы. Рядом с ним стоят две клетчатые сумки. У одной явно сломана молния: из дырки торчит мятая розовая лента и стебелек искусственного цветка.
– Хорошая новость! – вместо приветствия возвещает Каша. – Фраки перешивать не придется. Пока вы потели на физре, я успел поймать наших красавцев и заставил их примерить этот хлам. Старое доброе насилие… Хорошая новость номер два: отец выбил нам беспрепятственный доступ в кабинет труда для девочек. Сможем использовать швейные машинки, нитки, словом, все необходимое. У трудовички сегодня выходной, так что… – Он делает драматичную паузу и выбрасывает вперед руку. На его указательном пальце покачивается длинный ключ на железном кольце. – Если вы пообещаете не распускать свои ручонки, предлагаю устроиться там. В качестве благородного ответного жеста обещаю держать при себе свои.
Мы с Оксаной смеемся. Не знаю, как она, а я совершенно не воспринимаю Кашу как угрозу. И уж, конечно, не боюсь оставаться с ним наедине. Он не существо другого пола, он друг. И этим все сказано. Каша подхватывает пакеты, и мы идем в самый конец левого крыла, где ютится кабинет труда.