Екатерина Бордон – Самый синий из всех (страница 27)
– Мне страшно.
Ведь знать о таком – значит в каком-то смысле быть ответственной. Если самое ужасное все-таки случится, я не смогу в унисон с другими причитать: «Ах-ах, мы даже не подозревали». Потому что я знала. Я видела!
Груз чужих эмоций смешивается с моим страхом, и конструкция получается такой тяжелой, что я прогибаюсь под ней. Нет, я не боюсь сломаться. Я боюсь не справиться. Что, если я все испорчу? Что, если меня недостаточно? Что, если, даже приложив все силы, я все равно не смогу помочь? Раньше ведь не получалось…
Страх парализует, заставляет держать дистанцию – вот почему я не могу находиться рядом с мамой. Вот почему мне так трудно заговорить с Андреем. Я боюсь. И, что еще хуже, не знаю, как поступить правильно.
Я переворачиваюсь на бок. Подтягиваю колени к груди и, помедлив, обхватываю пальцами левой руки запястье правой. Ничего. Я по-прежнему могу узнать, что чувствуют все люди на земле, кроме меня самой. Но как же тогда мне понять, что делать? Как разобраться в себе?
Опускаю ноги на холодный пол, и пальцы инстинктивно поджимаются. Шарю в рюкзаке, нетерпеливо вытряхиваю его содержимое на кровать и нахожу блокнот. В списке причин остаться только два пункта: театр и запах дождя. Негусто… Помедлив, я добавляю в список третий пункт – друзья. Непонятно только, есть ли они у Андрея, и если нет, то как это исправить.
Колпачок от ручки с хрустом разламывается у меня во рту, и я с отвращением выплевываю синие куски пластика на одеяло. Фу, даже не заметила, что грызу его! Теперь у меня ни колпачка, ни толковых идей. А впрочем…
Он ведь согласился со мной порепетировать.
Я хватаю телефон и строчу в Вотсапе так быстро, как только могу, пока не передумала:
Это не слишком фамильярно? Черт, я даже не поздоровалась! И не подписалась. Вдруг у него нет моего номера? Я добавляю:
И еще:
Гос-с-споди, что за тупость? Я бьюсь головой в подушку, пока не слышу тихий «треньк» сообщения:
Прямо сейчас? Ну уж нет! Я не готова!
Я отвечаю:
– Ма-а-ам, можно мне надеть твою футболку с пеликаном? Это срочно!
Водитель, высунувшись в окно, прижимает к электронной панели пропуск. Огромные ворота почти беззвучно отъезжают в сторону и открывают вид на просторный пустынный двор. Летом здесь, должно быть, красиво: сытый зеленый газон, аккуратные клумбы. А сейчас пространство кажется голым и стерильным, словно больничный коридор.
Я неловко выбираюсь из машины и задираю голову, чтобы охватить взглядом весь дом. Он двухэтажный, темно-серого цвета и с широким крыльцом, которое иначе как парадным не назовешь. Даже ковровая дорожка имеется! Только не красная, а зеленая. Плоскую крышу подпирают четыре массивные колонны, а панорамные окна справа и слева от двери сияют начищенными стеклами.
Несколько минут я топчусь на месте, набираясь смелости. А потом трачу еще столько же времени на поиски звонка: он прячется под черным светильником, похожим на старинный фонарь. Шумно выдохнув, я нажимаю на плоскую кнопку и прислушиваюсь. Вместо привычного дин-дона раздается что-то сложно-мелодичное. Музыка кажется смутно знакомой, но… нет, понятия не имею, что это.
Дверь распахивается.
– Привет. Надеюсь, Вольфганг Амадей тебя не напугал.
В дверном проеме стоит Андрей. От него, как всегда, пахнет свежестью, хвоей и тем странным необъяснимым ароматом, которым пахнут все богатые люди. Что-то вроде наночистоты. Влажные после душа волосы, белозубая улыбка, Apple Watch на запястье… А джинсы и рубашка так безупречно выглажены, что складок нет даже там, где они в принципе обязаны быть. Под мышками, например, или на сгибе локтя.
– Проходи.
Андрей отходит чуть в сторону, пропуская меня внутрь, и я с трудом подавляю желание ткнуть его локтем под ребра. Во-первых, чтобы убедиться, что он настоящий, а во-вторых, чтобы хотя бы немножко помять рубашку.
– А разве вашего водителя зовут не Кирилл? – бормочу я, стаскивая ботинки. Андрей прыскает от смеха, но тут же закашливается, маскируя веселье:
– Так и есть. А Вольфганг Амадей – это Моцарт. Дверной звонок.
Вот черт! Если это был какой-то экзамен, я его только что с треском провалила. Да и носки с утятами смотрятся на белом мраморном полу несколько… неуместно. А впрочем, почему только носки? Я вся целиком – от макушки до утят – здесь не к месту. Я поджимаю пальцы. Держитесь, утята. Прорвемся.
– Показать тебе дом? – вежливо спрашивает Андрей. Отказаться было бы грубо, поэтому я так же вежливо киваю. Еще немного, и кто-то из нас начнет делать реверансы. Интересно, здесь есть колокольчик для слуг?
– Сколько тут комнат?
– Четыре на первом этаже и шесть на втором. Еще две ванные и большая лоджия.
Прямо из коридора мы попадаем в гостиную с округлой стеной и четырьмя панорамными окнами. Справа убегает вверх лестница с белоснежными перилами, а за ней виднеется кухня.
– Комнаты слева – это спальня и кабинет моего отца. Туда… туда не надо ходить.
Кухня хищно скалится на нас приоткрытой духовкой. Все блестит, словно мы в спасательной капсуле космического корабля. Нет ни крошек, ни старых полотенец, ни чашек с остатками кофе. Я вспоминаю нестройный ряд тарелок и кастрюль, который обычно тянется от плиты до самой раковины у меня дома, и смущенно переступаю с ноги на ногу. Вернусь и помою. Честно.
Мы поднимаемся на второй этаж.
– В том конце гостевое крыло. Там две спальни и голубая гостиная, ничего интересного.
Господи, гостевое крыло, голубая гостиная, лоджия… Вызовите Джейн Остин!
– А это библиотека.
Мы входим в просторную темную комнату. У стены справа притаились шкафы-великаны. Книги внутри выглядят так, словно их ни разу не открывали. Слева прячутся за плотными шторами прямоугольники окон. Перед ними три кресла и небольшой одноногий стол.
Андрей включает свет, и я невольно делаю шаг назад. То, что в темноте казалось узором на обоях, на самом деле – десятки рамочек с синими бабочками под стеклом. Ими покрыта почти вся центральная стена, от пола до потолка.
– Знаешь, как называется человек, который коллекционирует бабочек? – спрашивает Андрей, проходя вперед и поправляя одну из рамочек. – Лепидоптерофилист.
– Звучит жутко, – ежусь я.
– И выглядит, по-моему, тоже. Все, пошли в мою комнату. В столовой смотреть нечего.
Он выглядит таким замкнутым, что я неловко шучу:
– Всего одна столовая? А где же бальный зал? Уф, я разочарована.
Андрей посылает мне мимолетную улыбку и распахивает последнюю дверь в конце коридора. Клянусь, если бы внутри оказались колонны и телевизор размером с футбольное поле, я бы ушла. Но его комната на удивление обычная. Больше моей, конечно, но в остальном те же кровать, стол, ноутбук.
– А там что?
– Моя гардеробная.
Беру свои слова обратно!
– Присаживайся, пожалуйста. – Андрей кивает на кресло возле компьютерного стола. Оно такое высокое, что я едва касаюсь пола пальцами ног. Съехав чуть вниз по сиденью, я кладу руки на подлокотники, отталкиваюсь и начинаю задумчиво крутиться. Поворот – и наши взгляды встречаются, поворот – и наши взгляды встречаются…
– А где же всякие грамоты, медали, кубки? Статуэтка «Оскара»?
Андрей пожимает плечами и прячет руки в карманах.
– Они у отца в кабинете. И их совсем не так много, как ты думаешь.
Я делаю очередной поворот и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не завопить что-то вроде «Уи-и-и». Вместо этого я откидываю голову на спинку кресла и принимаюсь разглядывать потолок, словно в жизни ничего интереснее не видела. Над плоским колпаком люстры виднеется лепнина – какие-то гипсовые вензеля. Хорошо хоть не херувимы…
– Прости. Мне нужно время, чтобы прийти в себя, – честно признаюсь я. – Я, конечно, знала, что ты из богатой семьи… Но для меня все это как-то слишком.
– И для меня.
Я скольжу взглядом по комнате. Зацепиться не за что: ни безделушек, ни плакатов, ни грязных носков… Андрей тихонько кашляет. Мы смотрим друг на друга, пока внутри меня не начинают взрываться петарды. Становится трудно дышать, но я не могу отвести взгляд, потому что…
– Приступим? – прочистив горло, предлагает Андрей.
Я киваю. Он подходит вплотную и вдруг наклоняется надо мной. В распахнутом воротнике рубашки виднеется ключица, и мне немедленно хочется ее нарисовать.
А еще поцеловать.
Боже, о чем я вообще думаю! Я вспыхиваю и шарахаюсь в сторону, а Андрей удивленно отодвигается, держа в руках сценарий.
– Извини, я тебя задел?