Екатерина Бордон – Самый синий из всех (страница 13)
– Почему она плачет? Что ты сделал?
Каша хрипит. Его лицо краснеет, пальцы безуспешно пытаются оторвать руку Андрея от горла.
– Нет, стой! – кричу я. – Он помогал мне, он мне помогал! Он ничего такого не сделал. Все хорошо!
Андрей отступает. Его лицо все еще белое от бешенства, а глаза смотрят на меня со смесью недоверия и гнева.
– Может, скажешь, почему из-за тебя я вечно выгляжу идиотом? – рявкает он и уходит.
Я смотрю, как его спина исчезает за спинами других учеников, и сердце внутри бьется «бамбамбамбамбам» без остановки.
– Кто бы мог подумать, – хмыкает Каша, откашлявшись. – Картонка умеет сердиться. И кажется, это из-за тебя.
Из-за меня? Разве такое возможно?
– Ну давайте уже, инвалиды. Моя бабуля бегает быстрее!
Мы опять бежим, а Макарыч недовольно ворчит и делает вид, что не пялится на ноги девчонок в шортах. Довольный Каша свинтил домой несколько минут назад, размахивая справкой с освобождением от физры. У него астма. Это, конечно, неправильно завидовать такому, но, блин, освобождение от физры… М-м-м…
Макарыч болтает с кем-то по телефону и совершенно не обращает на нас внимания. Затем оборачивается, прикрывая телефон рукой, и одними губами говорит «разминка». Спустя пару минут он заканчивает разговор и свистит в свой любимый свисток.
– На первый-второй рас-с-с-читайсь!
Шеренга быстро делится на команды. Макарыч выстраивает нас в две колонны перед баскетбольными кольцами и выдает по одному мячу на группу.
– Добежал до черты, бросил, попал в кольцо, поймал мяч, передал следующему, встал в хвост. Все понятно? – Он широко зевает и чешет живот сквозь футболку. – Кто с первого раза не попал в кольцо, делает еще две попытки. Всего три. Кто попал с первого, тот молодец, больше не бросает. Победит команда, которая забросит больше мячей и сделает это быстрее. Команда победителей получит пятерки в журнал, то есть не получит ни шиша. Начинаем по моему свистку. Всем все ясно? Начали!
Раздается истеричная трель свистка. Один за другим мы добегаем до черты, бросаем мячи и бежим обратно. У большинства не получается с первого раза или не получается вовсе, но Макарыч только равнодушно делает какие-то пометки на клочке тетрадного листа. Очередь доходит до меня.
Я пытаюсь успокоиться и избавиться от чувства, что все смотрят только на меня. Делаю бросок – мимо кольца (естественно), но хотя бы быстро подбираю мяч с пола.
– Давай уже, инвалидка! – кричит кто-то.
В животе как будто закручивается пружина. Я бросаю во второй раз, но мяч отскакивает от кольца и летит в команду соперников. Девчонки с визгом бросаются врассыпную. Кто-то подталкивает мяч, и он катится в противоположный угол зала. Я отчаянно краснею, бегу за ним, возвращаюсь к черте и… каким-то чудом попадаю в кольцо!
– Ну наконец-то, Мацедонская, – кричит Макарыч.
У меня за спиной вырастают крылья. Знаю, это глупо, но иногда так важно, чтобы хоть что-то получалось! Я бросаю мяч Оксане, которая стоит за мной, и бегу в конец колонны. Я чувствую себя сильной, быстрой и ловк…
Бах! И я с размаху грохаюсь на пол, споткнувшись о чью-то ногу.
– Прости, я тебя не заметил, – с издевкой говорит Егор, убирая свою мерзкую конечность. Я хочу ответить что-то дерзкое, но во рту скапливается вязкая слюна, а перед глазами прыгают черные точки. Органы внутри как будто перемешались. Я скольжу взглядом по соседнему ряду и нахожу Андрея, но он с равнодушным видом отворачивается. Лера мелодично смеется и кладет руку ему на предплечье. Туда, где кончается короткий рукав белой футболки и начинается кожа.
Я кое-как встаю и ковыляю в конец колонны. Все вокруг кричат, азартно подгоняя членов своих команд. А я опять остров. И коленки болят ужасно.
– Ты в порядке? – робко спрашивает Оксана. Лицо у нее раскраснелось и стало еще симпатичнее. Светлые брови озабоченно сдвинуты.
– А ты как думаешь?
Егор забрасывает мяч с первой попытки. Сегодня он явно в лучшей форме, чем в тот раз, когда мы забирались на канат. Он бежит вдоль колонны, дает кому-то «пять» и встает за Оксаной. Обнимает ее за талию, притягивает к себе, целует в шею.
Меня сейчас стошнит. Я мельком оборачиваюсь и по лицу Оксаны вижу, что ее, кажется, тоже.
– Не надо, перестань, – шепчет она.
– Да чего ты?
Я слышу, как она тяжело дышит у меня за спиной. И как посмеивается над ее попытками вырваться Егор.
Когда звенит звонок, Макарыч объявляет команду победителей. Естественно, это не мы. Он расставляет оценки, хлопает парней по плечам или жмет им руки, а затем устало вздыхает и скрывается в учительской подсобке.
Я остаюсь, чтобы собрать мячи. Не то чтобы мне так уж хотелось помочь, просто я пока не готова идти в раздевалку, где девчонок, как оливок в банке. Я навожу порядок не спеша и все равно заканчиваю минут за пять-семь. Приходится лезть в смартфон и искать утешение в бесконечной ленте новостей.
Когда я наконец переодеваюсь, школа выглядит пустынной и тихой. Звонок на следующий урок давно прозвенел, и все вокруг словно вымерло. Я прохожу по длинному коридору с панорамными окнами, забираю куртку из раздевалки и замечаю за углом движение. Это Андрей. Он стоит у доски информации и читает какое-то объявление. Плечи и голова опущены, руки в карманах. Свет из окна бьет ему в спину и создает на стене причудливый изломанный силуэт. Синий, сумрачный.
Перехватываю вещи поудобнее. Пакет со сменкой громко шуршит, и Андрей, вздрогнув, оглядывается. Я прижимаюсь к стене и молюсь, чтобы меня не обнаружили. Вдруг он подумает, что я за ним слежу? То есть я, конечно, слежу, но ведь это чистая случайность!
Звук шагов удаляется. Становится тихо, и я выбираюсь из укрытия. Найти объявление, которое рассматривал Андрей, просто – в конце концов, оно здесь единственное.
Домой я прихожу ужасно усталой. Опять. Стаскиваю куртку и швыряю толстовку в угол шкафа, потому что, вот честно, сегодня не до церемоний. Мне хочется доползти до кровати и провалиться в сон, но сначала нужно обработать локти и коленки. После падения на физре они противно саднят, а на правом локте кровь и вовсе запеклась сухой корочкой.
Вытаскиваю из аптечного ящика пластырь, перекись водорода и пушистое облако ваты. Задираю спортивные штаны до колен и…
– Привет.
В дверях родительской спальни стоит папа: небритый, в мятой футболке и с таким же мятым лицом. Он трет покрасневшие глаза и, шаркая тапочками, идет к умывальнику, чтобы налить воды.
– Не хотел тебя пугать. Извини.
Папа пьет: кадык ритмично движется вверх-вниз, словно на шарнирах. Взгляд задерживается на моей «армии спасения».
– Что-то случилось?
– Ничего, – сухо отвечаю я. – Упала.
Папа снова наливает воду в стакан, а я наношу перекись на ватку и собираюсь с духом. Царапины на коленках выглядят лучше, чем на локтях, но жечь все равно будет ужасно.
– Давай я, – говорит папа.
Он пододвигает стул, тяжело опускается на него и хватает ватку прежде, чем я успеваю возразить. Очень аккуратно, едва касаясь, он обрабатывает ранку. Я знаю, он старается причинить мне как можно меньше боли, но это все равно неприятно, так что я тихо шиплю сквозь зубы, и папа… папа дует на мою коленку. Как в детстве.
– Не заклеивай пластырем, так быстрее заживет. Давай вторую.
Я молча задираю вторую штанину, но правой коленке почти не досталось.
– Локти давай.
Черт. Я так старалась их спрятать, но папа заметил. Он отрывает от ваты новый клок, щедро поливает его перекисью и вдруг берет меня за предплечье. Кожа касается кожи, и его цвета врываются в меня хаосом, сумятицей, ужасом. Болью и чувством вины такой силы, что у меня перехватывает дыхание. Я сжимаюсь в комок, захлопываюсь, как закрываются на ночь цветы, а папа смотрит удивленно:
– Ты чего? Я же еще не начал обрабатывать.
Я вырываю руку.
– Я сама.
– Не выдумывай.
– Я сама!
Папины руки падают на колени и повисают между ними, как шнурки от толстовки. Я быстро прижимаю ватку сначала к правому, потом к левому локтю. Хватаю со стола пригоршню пластырей и задеваю флакон с перекисью. Бутылек падает на бок, и жидкость, шипя, растекается по столу.
– Иди, я уберу.
Я вскакиваю, но почему-то не ухожу. Смотрю, как он поднимается, тяжело опираясь на стол. Споласкивает и отжимает губку, вытирает лужу, выбрасывает пустой флакончик в мусорку…