Екатерина Белецкая – Слепой стрелок (страница 64)

— Вы… с кем-то вступили в отношения, чтобы… — начал Скрипач, но Киую его перебила.

— Да. Один раз. Это всего лишь тело, не более, — её рука продолжала летать над картоном. — Тело подарило мне мою последнюю песню. Не о чем сожалеть. Я любила рисовать под музыку. Хорошо, что это сбылось.

— А где вы взяли краски? — спросил Ит.

— Краски — это весь мир, — ответила она. — Уголёк из печи в казарме, глина под ногами, своя кровь, кусочек мела. Люди с незапамятных времен делали тушь из сажи, так что краски не стали для меня большой проблемой. С кистями, конечно, пришлось потрудиться. А вот достать бумагу или картон гораздо сложнее. Но… это ведь всего лишь тело. Я справилась.

Ит глянул на Скрипача, тот сокрушенно покачал головой.

— Но зачем? — спросил Ит. — Для чего вам это было нужно?

— Закончить, — она вздохнула. — Мне обязательно нужно было закончить историю про двоих. К сожалению, пришлось делать это здесь. Хотя, если учесть, что маяк рядом, это было даже немного проще.

— А что это за место, и что это за дом? — спросил Скрипач с интересом.

— Это деревня, — Киую помедлила. — Она построена для демонстрации Союзу нашего превосходства. Деревня стоит на берегу реки, у границы, и, когда с того берега смотрят, они видят, насколько у нас всё хорошо. Видят, как свет загорается в окнах, как ездят современные трактора на поле, видят современные дома, видят, как у нас всё лучше, чем у них.

— А на самом деле? — спросил Скрипач.

Девушка усмехнулась, впрочем, едва слышно.

— А на самом деле это подделка. Да, в домах загорается свет, потому что в дома ходят люди, которые этим занимаются — включают и выключают электричество. Да, трактора ездят по полям, но они ничего не пашут и не боронуют. А живут в деревне заключенные и охрана. Заключенные перевоспитываются и готовятся к труду, охрана следит за тем, чтобы они знали своё место, если вы понимаете, о чём я.

— Понимаем, — кивнул Ит. — Как же вы попали сюда?

— Я сама хотела, — ответила она. — Я два года писала прошения о переводе, потому что… потому что осознала свою вину, и прошу наказать меня строже.

— О какой вине идёт речь? — не понял Скрипач.

— Вы же знаете, что послужило причиной того, что я оказалась в неволе. И вы не хуже меня знаете, что переубедить никого и ни в чём невозможно. Они сочли мои рисунки пропагандой запрещенной любви — что бы я могла им возразить? Что существа на картинах на самом деле объединяет вовсе не то, что они подумали, и что эти существа — даже не мужчины? Но они и не женщины. И они в близком родстве, по крови, если я понимаю правильно.

— Всё верно, — тихо подтвердил Ит. — Так и есть.

— Между этими существами есть чувство, огромное, глубокое, но не имеющее при этом к плоти никакого отношения, — голос Киую стал вдруг бесконечно печальным. — Но посудите сами, кто стал бы меня слушать? Два цветка, два облака, два дерева, две птицы, два камня в ручье, две ветви, два коня, две пушицы — всё это стало для них одним из символов того, что они хотели запретить. А мне вообще не было до этого дела. Но переубедить я никого и никогда не смогла бы. Да и не пыталась.

— Но почему? — безнадежно спросил Скрипач.

— А зачем? — немного удивленно спросила она. — Я не люблю бессмысленно тратить время. Давно поняла, что человеку отпущено времени слишком мало, чтобы распоряжаться им необдуманно и беспечно.

— Но если бы вы смогли убедить их, вас бы выпустили, и вы смогли бы продолжить работу… — начал Скрипач, но Киую его перебила.

— Нет, не смогла бы, — тихо, но твёрдо сказала она. — Мне никто не позволил бы этого делать. Да и не отпускают таких, как я, даже после обещаний исправиться, или после согласия на сотрудничество. Я не виню никого в том, что со мной произошло то, что произошло. А сейчас вам пора идти. Потому что за моей спиной скоро будете стоять уже не вы. Идите. Идите! Вы слышите?

— Да, слышим. Мы сейчас уйдём. Но можно ли нам прийти ещё раз? — спросил Ит.

— Можно, — она так и не обернулась, а рука её, кажется, стала двигаться над листом картона ещё быстрее, чем раньше. — Приходите. Я не возражаю.

— Поразительная девушка, — Скрипач покачал головой. — Да, да, Алге тоже вела себя достойно, и не устраивала истерик, но…

— Истерик не устраивала ни одна из них, — напомнила Берта.

— Не проявляла страх, — поправил Скрипача Ит. Тот согласно покивал. — Но она очень сильно отличается от прочих. Я бы сказал, кардинально отличается.

— Согласна, — тут же кивнула Берта. — Фэб, что скажешь?

— То же, что и вы все. Она более чем необычна, — Фэб задумался. — И понимает, кажется, во много раз больше, чем прочие. Вы, кстати, заметили, что и у Алге, и у Бетти был сексуальный подтекст в том, что они говорили, а у Варвары и Киую этого подтекста нет?

— Конечно, заметили, — кивнул Ит. — И Варвара, и Киую мыслят иными категориями. Они обе ждут смерти, а не помощи. И к объектам, если так можно назвать Архэ, относятся иначе. Не как к потенциальным партнерам.

— У Варвары мы не выяснили толком, как она относится к тем, о ком говорила, — заметил Скрипач. — Так что туда пойдем ещё раз, обязательно, чтобы расставить все точки над «и». А ещё…

— А ещё вы сперва сходите к Киую, и расспросите её о маяке, — сказала Берта. — И о том, как она оказалась в этой фальшивой деревне. Нет, она сказала о том, что подавала прошения, но — она не сказала, почему, разговор ушел в другую сторону, а зря. Это один из самых важных моментов. Так что первым пунктом идет маяк. Маяком она называет портал, и это, если кто-то не заметил, дает нам нечто совершенно новое… как бы правильно сказать. Все эти годы мы считали систему порталов неким неработающим механизмом, а Киую дала нам понять, что механизм исправен, он работает, но мы неправильно всё время толковали его функцию.

— Блин. Но… маленькая, погоди, — попросил Ит. — На Терре-ноль порталы вполне себе работали, и пропускали в одну сторону…

— Бабочек, прилетевших на огонь, и сгоревших в его пламени, — жестко сказала Берта. — Да, потом пришли Встречающие, и принялись спасать, но функция-то осталась прежней. Расспросите её про маяк. Обязательно. Мне нужно будет подумать об этом, очень серьезно, и крайне желательно, чтобы Киую отдала вам информацию по максимуму.

— Хорошо, конечно, — кивнул Ит. — Что ещё спрашивать?

Берта задумалась. В этот момент её словно царапала изнутри какая-то мысль, но Берта всё никак не могла облечь эту мысль в слова. Рядом, рядом, совсем рядом, но при этом недостижимо, не дотянешься, не дотронешься. Хотя…

— Дорога, — произнесла она, наконец. — Та её фраза, сказанная в самом начале разговора. Она говорила, что маяк — для неё является… как там было?

— Дорога отсюда, — подсказал Ит. — Ты думаешь, что она может дать маркер? Направление?

— Не исключено, — Берта пожала плечами. — К сожалению, она гуманитарий, и вряд ли сумеет объяснить то, что чувствует, лучше, чем это сделала та же Бетти. К тому же они могли вести речь о разных направлениях, потому что Бетти говорит о Барде, пусть потенциальном, а Киую — о Сэфес.

— Это была бы очень и очень странная пара, — вдруг сказал Пятый.

— Почему ты так считаешь? — Берта повернулась к нему.

— Потому что я вижу уровень инициации с участием Киую, — ответил тот. — Она способна дать тем, с кем окажется рядом, гораздо больше, чем нам дала та же Лена. Могу пояснить, почему.

— Ну, и? — спросила Эри. — И почему?

Кажется, она ревновала, но сама не понимала, кого, и к чему. Свою интуицию и свой дар — к способностям Киую? Странно.

— Лена боялась смерти, — тихо сказал Пятый. — И не принимала её. Не понимала, ужасалась, и так не сумела осмыслить. А вот Киую, если вы не заметили, смерть откровенно презирает. Не глумится над ней, не бахвалится, не показывает это — но презирает до глубины души, и показывает это во всех поступках. Она верна идее, супер-идее, и вся её жизнь подчинена была именно этому, причем в её модели смерть — лишь досадная помеха, но небольшая, и неспособная толком помешать тому, что она намерена сделать.

— Ты прав, — кивнул Фэб. — А ведь это страшно, если вдуматься. Она страшный человек. Даже в концепции Контроля и его этики — страшный.

— Почему? — спросила Берта.

— Потому что Контроль уважает и бережет жизнь, а здесь мы видим совсем иное направление движения. Любой ценой добиться цели. Результата. Недостижимого, — ответил Фэб.

— Чёрт, — произнес Ит едва слышно. — Фэб, ты же сам понял, что сейчас сказал?

— Что? — нахмурился Фэб.

— Скульптура «Любой ценой», крылья, сделанные из вырезанной кожи на спине. Онипрея. Нападение на посла когни. Гоуби. Расследование, — напомнил Ит. — Ты сейчас озвучил от и до тезисы концепции той работы. И эти тезисы полностью совпали у тебя с тем, что делает Киую. Понимаешь?

Фэб медленно кивнул.

— Да, теперь понимаю. Спросите её ещё и об этом, — предложил он. — Что именно она имела в виду, когда сказала о том, что ей необходимо закончить работу. Какую работу? Рисунок на картоне, или что-то большее?

— Она сказала — историю двоих, — Ит задумался. — Но эта история в её исполнении выглядит крайне странно.

— Почему? — спросила Берта.

— Потому что она рисовала сдвоенные объекты, не несущие, на первый взгляд, смысловой нагрузки, — объяснил Ит. — Мы же смотрели. Помните? Сохранилось немногое, но давайте вспоминать, что именно мы нашли. Зимнее море, и две сломанные ветки. Два камня в воде. Два воробья на травинках. Два дерева на скале. Два коня. Два цветка. И так далее. Только я не вижу в этом никакой истории, или как? — спросил он. — Если кто-то увидел, скажите.