Екатерина Баскова – 04:36 (страница 3)

Вместо этого она только спросила, во сколько именно зазвонил телефон, а когда услышала про 01:13, едва заметно кивнула и произнесла:

— Значит, опять.

Меня это слово почему-то задело сильнее всего.

— В смысле «опять»?

— В прямом.

— То есть такое уже было?

Валентина Сергеевна долго молчала. Потом встала, подошла к стене с фотографиями и сняла одну из них. Я видела этот снимок раньше, но никогда особо к нему не присматривалась. На фотографии был худощавый мужчина лет сорока с добрыми глазами и смешным свитером с оленями. Он улыбался так, словно в мире вообще не существовало никаких проблем.

— Костик, — сказала Валентина Сергеевна. — Очень хороший человек был. Иногда даже слишком.

Оказалось, что звали его Константин Николаевич, но все, включая саму Валентину Сергеевну, называли его исключительно Костиком. По её словам, он проработал в пансионате почти шесть лет и был из тех людей, которые не умеют проходить мимо чужой беды. Подкармливал бездомных собак, собирал деньги на лечение детям, постоянно кому-то помогал. В какой-то момент я даже пошутила, что таких людей сейчас днём с огнём не найдёшь, а Валентина Сергеевна неожиданно ответила:

— Иногда это не достоинство, Анечка. Иногда это просто неумение вовремя остановиться.

История началась примерно так же, как и у меня. Ночная смена, звонок в 01:13, детский плач. Только Костик не положил трубку. Сначала он пытался успокоить ребёнка, потом стал расспрашивать, как его зовут, где мама, почему он один. Валентина Сергеевна тогда ещё работала вместе с ним и рассказывала, что утром Костик выглядел очень странно. Не испуганно, а скорее растерянно. На вопросы отвечал невпопад, а потом признался, что разговор закончился довольно необычно. По его словам, ребёнок внезапно перестал плакать, несколько секунд молчал, а потом очень серьёзно спросил:

— А ты меня уже видишь?

Костик потом говорил, что именно этот вопрос почему-то напугал его больше всего. Потому что он совершенно не понял, что должен был на них ответить.

Поначалу ничего странного не происходило. Через пару дней Костик сам смеялся над своей реакцией и уверял всех, что просто переволновался. Но примерно через месяц тётя Рая, которая работала уборщицей, заметила, что он стал покупать детские соки. Потом появились конфеты. Потом раскраски. Коллеги шутили, что у Костика, наверное, появилась женщина с ребёнком, а он только отмахивался и говорил, что просто вспомнил детство. И всё бы ничего, но однажды тётя Рая пришла на работу раньше обычного.

В комнате отдыха было тихо. Из приоткрытой двери доносился голос Костика. Сначала она подумала, что он разговаривает по телефону, но, заглянув внутрь, увидела довольно страннюю картину. Костик сидел прямо на полу, перед ним лежала раскрытая книга со сказками, а сам он улыбался и водил пальцем по картинкам.

— Нет, это не собачка, солнышко, это лошадка, — терпеливо объяснял он. — Видишь? У неё грива.

Тётя Рая потом рассказывала, что сначала её это даже умилило. Она уже хотела пошутить, но в этот момент услышала детский смех. И вот тогда ей стало по-настоящему не по себе. Потому что смех доносился не из коридора и не с улицы. Он звучал прямо перед Костиком. Словно кто-то невидимый сидел рядом с ним и разглядывал картинки.

Но больше всего её напугало даже не это.

Когда Костик заметил её, он почему-то посмотрел не на тётю Раю, а куда-то ей за спину и очень тихо сказал:

— Нет, солнышко, не надо. Она тебя всё равно не видит.

После этого случая в пансионате перестали шутить над его странностями. А ещё через несколько недель Костик начал просить коллег не шуметь. Он объяснял это тем, что ребёнок плохо спит. Причём говорил об этом совершенно серьёзно. Однажды Валентина Сергеевна не выдержала и спросила, о ком вообще идёт речь. И тогда Костик посмотрел на неё с искренним удивлением.

— В смысле о ком? Вы же сами его видели.

Валентина Сергеевна потом призналась мне, что соврала. Сказала, что, конечно, видела. А сама в тот вечер впервые за много лет выпила валерьянку. По её словам, в тот момент она поняла, что Костик больше не притворяется.

Последние месяцы перед увольнением он сильно изменился. Осунулся, почти перестал спать и всё время к чему-то прислушивался. Но самым странным было не это. По словам дяди Лёни, охранника, однажды он застал Костика ночью в пустом коридоре. Тот стоял, прижав палец к губам, и шёпотом уговаривал кого-то не плакать.

— Потерпи ещё немного, солнышко. Она обязательно придёт. Все мамы возвращаются.

А потом вдруг обернулся и с такой злостью шикнул на дядю Лёню, что тот даже отшатнулся.

— Ты его испугаешь!

Через неделю Костик уволился. Валентина Сергеевна ещё несколько раз созванивалась с ним, но постепенно связь оборвалась. А спустя три года его нашли мёртвым в собственной квартире. И, наверное, именно после этих слов я ожидала услышать что-нибудь действительно страшное. Но Валентина Сергеевна замолчала и долго крутила в руках свою кружку с ландышами.

— Знаешь, Анечка, — сказала она наконец, — мне до сих пор не страшно вспоминать, как он умер. Мне страшно вспоминать, что я увидела, когда помогала разбирать квартиру.

Глава 3. Что Валентина Сергеевна увидела в квартире Костика

Наверное, именно тогда я впервые увидела, что Валентина Сергеевна чего-то боится. За всё время нашего знакомства она производила впечатление человека, которого уже давно невозможно ничем удивить. Иногда мне даже казалось, что, случись в пансионате пожар или землетрясение, она сначала спокойно допьёт свой чай, а уже потом начнёт разбираться с происходящим. Но, когда речь зашла о квартире Костика, она вдруг замолчала, будто всерьёз решала, стоит ли рассказывать мне об этом вообще. Потом она тяжело вздохнула, сняла очки, хотя надевала их только для чтения, и неожиданно спросила, верю ли я в то, что человек может сойти с ума не в одиночку. Вопрос был настолько странным, что я сначала даже не поняла, что она имеет в виду. А Валентина Сергеевна, словно разговаривая больше сама с собой, тихо сказала, что некоторые вещи становятся опасными не потому, что существуют, а потому, что со временем к ним начинают привыкать.

После исчезновения Костика шуму было много. Приезжала полиция, потом следователи. Допрашивали сотрудников, осматривали его квартиру, забрали компьютер, телефон и ещё какие-то бумаги. Валентина Сергеевна тогда говорила, что бедную Нину Николаевну, его старшую сестру, затаскали по кабинетам. В итоге никаких следов насильственной смерти так и не нашли, а через несколько месяцев квартиру разрешили освободить, и разбирать вещи приехала сама Нина Николаевна. Также она попросила Валентину Сергеевну помочь. Родственников у него было немного, детей не было, жены тоже, а сама сестра находилась в таком состоянии, что толком не понимала, за что хвататься. Квартира была самая обычная. Старый район, девятиэтажка, детская площадка во дворе. Валентина Сергеевна рассказывала, что сначала её даже удивило, насколько всё вокруг выглядело обыденно. Но ещё сильнее её удивили соседи. Никто не выглядел потрясённым. Наоборот, несколько человек, увидев сестру Костика, отворачивались или уходили домой. А одна старушка, сидевшая возле подъезда, перекрестилась и тихо пробормотала: «Ну наконец-то». Тогда Валентина Сергеевна решила, что речь идёт о тяжёлой болезни или каких-то семейных проблемах. Но позже поняла, что соседи боялись вовсе не смерти Костика.

В квартире всё выглядело так, будто её хозяин собирался вернуться через пару часов. В раковине стояли две тарелки, на столе лежала раскрытая книга сказок, а телевизор продолжал работать, хотя электричество никто не включал уже несколько дней. На стенах гостиной были рисунки. Десятки рисунков. Домики, солнце, человечки, какие-то деревья, причём все они были нарисованы очень неуверенной детской рукой. Сестра Костика сначала расплакалась и начала спрашивать Валентину Сергеевну, неужели брат всё-таки скрывал от семьи ребёнка, но та только качала головой. За шесть лет работы они знали друг о друге слишком много, чтобы подобное можно было скрыть. Детей у Костика не было. Никогда.

Но по-настоящему странной оказалась спальня. Там всё выглядело так, словно в квартире действительно жил ребёнок. Возле кровати стояли маленькие резиновые сапожки, на стуле висела курточка с медвежатами, а на тумбочке лежала детская зубная щётка в форме утёнка. Причём всё это не выглядело новым, купленным и забытым в шкафу. Наоборот, создавалось ощущение, будто вещами пользовались совсем недавно. На пледе были складки, словно кто-то недавно сидел на нём, а куртка была небрежно брошена на спинку стула. Валентина Сергеевна потом призналась, что именно это её и напугало. Не сами вещи, а ощущение присутствия. Будто хозяин всего этого просто вышел в другую комнату и вот-вот вернётся.

Они разбирали вещи почти до вечера. За это время туда ещё несколько раз приезжали следователи. Они привезли на подпись какие-то документы, снова фотографировали комнаты и постоянно просили сообщать о любых подозрительных предметах. Сестра Костика то плакала, то замолкала, а Валентина Сергеевна старалась не смотреть на рисунки на стенах. Потом она пошла в ванную, чтобы умыться. И именно там увидела то, что до сих пор не может вспоминать спокойно. Зеркало было запотевшим. Не покрытым пылью, не грязным, а именно запотевшим, словно кто-то только что принял горячий душ. Хотя сама ванная была сухой и холодной. И прямо посередине зеркала пальцем был нарисован человечек. Самый обычный, каких рисуют дети в садике. А рядом неровными буквами было написано одно слово — «мама». Валентина Сергеевна до сих пор клянётся, что надпись появилась не раньше. Она уже заходила в ванную несколько раз за день и ничего подобного там не было. Не говоря ни слова сестре Костика, она стёрла рисунок полотенцем и решила, что на сегодня с неё достаточно.